Печенье и когти - Флер ДеВилейни

в ткань и вдыхаю, как голодающий, цепляясь за память о ее тепле, о ее губах, таких мягких на моих.

Поездка к ее дому прокручивается в голове, каждая секунда тишины громче слов. Ее рука такая маленькая в моей, удерживает меня, привязывает к чему-то, в чем я не знал, что нуждаюсь так сильно. И все же, когда мы подъехали к ее дому, она не пригласила меня войти. Не попросила остаться.

Она встала на цыпочки, поцеловала меня в щеку и пожелала безопасной дороги домой. И все.

И я отпустил ее.

И ты не попытался уговорить ее остаться.

Мысль прорезает тишину. Моя челюсть сжимается. Грудь горит.

— У нее есть работа. Жизнь, — я произношу эти слова вслух, словно это делает их правдой, превращает их в причину вместо трусливой отговорки.

Но правда? Слова, что вертелись на языке, открытые и отчаянные, были совсем другими.

Я не хочу уходить. Я не хочу, чтобы ты была далеко от меня. Останься.

Они горели во мне, тяжелые и настоящие, задолго до того, как она прошептала «спокойной ночи». Я хотел сказать их с той самой секунды, как мы покинули дом моей семьи — когда ее пальцы коснулись моих, и я понял, как неправильно было отпускать ее.

Так почему же ты не сказал?

Потому что если я скажу это — если выложу это — обратного пути не будет. Нельзя будет отменить заявление прав. А если она не чувствует того же…

Я резко и горько вздыхаю, прижимая ладони к глазам. Потолок расплывается, когда я опускаю руки, складывая их за головой.

Сон не приходит быстро — не тогда, когда ее запах преследует меня, не тогда, когда эхо ее смеха застревает в груди, не тогда, когда призрачное ощущение ее губ все еще теплится на моей коже.

Проходит целая вечность, прежде чем я наконец проваливаюсь в сон, и даже тогда мне снится она.

ГЛАВА 19

Хэйзел



Я просыпаюсь от пронзительного звука будильника. Моя рука бессознательно шлепает по кнопке отложенного сигнала, прежде чем мозг успевает проснуться, и в голове кружится недоумение. Зачем я ставила будильник, если заснула в объятиях Бенджамина — в его кровати, в безопасности и тепле?

Холодное осознание накрывает меня, когда я открываю глаза.

Я дома.

Не в его комнате, не завернута в тяжелое одеяло, пахнущее хвоей и древесным дымом. Просто здесь, в моем крошечном однокомнатном домике, свернувшись в одиноком гнезде из одеял на полу.

Моя елка слабо мерцает в углу — каждая игрушка обдуманно развешана, каждая гирлянда светится, — но она не приносит того же тепла, что рождественская ель Оаквудов. Их елка казалась живой, заколдованной — наполненной смехом, традициями и любовью.

Моя же чувствуется… обычной.

А обычное, после двух дней магии, отдает горечью.

Я тру глаза и, пошатываясь, иду на кухню. Кофеварка с хрипом оживает, наполняя пространство привычным землистым ароматом. Я готовлю кофе именно так, как люблю, с кусочком поджаренного хлеба с маслом. Но когда я откусываю, вкус кажется пустым. Пресным. Безвкусным по сравнению с пиршествами, что готовила мама Бенджамина, с тем, как он воровал кусочки с моей тарелки с ухмылкой, от которой переворачивалось в животе.

Неужели я буду до конца жизни сравнивать каждую трапезу с кухней его семьи?

Я плюхаюсь на стул, притягивая ближе телефон, надеясь — нелепо надеясь — что пропустила сообщение, звонок, что-то. Но мои уведомления пусты. Я дала Бенджамину свой номер перед отъездом, вложила ему в руку бумажку, словно это что-то значило. Он сунул ее в карман, ухмыляясь, как дурак.

Разве он не говорил, что связь там неустойчивая? Мой телефон терял сигнал больше одного раза за время визита. Может, он просто… не может.

И все же разочарование подкрадывается, как мерзкий сквозняк.

Дрожь пробегает по спине, пока разум предает меня, утаскивая обратно в тот первый вечер нашей встречи — снег падает густо и слепяще, моя машина зарыта в сугроб, связи нет, выхода нет. А потом Бенджамин, величественный, как сама жизнь, появляется сквозь бурю, как какой-нибудь страж-лесоруб.

Я отмахиваюсь от этих мыслей и допиваю кофе, заставляя себя двигаться. Нормальность. Рутина. Работа поможет.

У двери мой взгляд цепляется за подарок, который он мне подарил, — подбитые флисом варежки, белая шерсть мягкая, как облако. Я натягиваю их, прижимаю к носу, вдыхая слабые следы запаха корицы и хвои. В груди ноет, но я наслаждаюсь теплом, выходя на острый холодный зимний воздух.

Городок точно такой же, как всегда. Витрины украшены, венки висят, снег сгребен в неровные сугробы. Но все выглядит… как-то тусклее. Словно блеск стерли, оставив лишь серость.

— Возьми себя в руки, Хэйзел, — бормочу я, натягивая варежки туже. — Одна ночь с мужчиной, — мои щеки пылают при одном воспоминании о том, как это было хорошо, — не стирает магию остального мира.

За исключением… этой ночи?

Впервые с тех пор, как умерли мои родители, я начала чувствовать, что мир снова стал ярким. Что, возможно, есть красота, за которую стоит держаться. А теперь, когда я стою посреди городка, все кажется пустым без него рядом.

Я заезжаю на заднюю парковку у магазина и чуть не спотыкаюсь о собственные ноги, когда замечаю высокую фигуру, идущую по улице. Синяя клетчатая рубашка. Широкие плечи. Сердце подпрыгивает и бешено колотится — Бенджамин…

Но мужчина подходит ближе, и это не он. Просто незнакомец.

Я обмякла, воздух с шипением вырывается из легких. Жалко.

Ты только посмотри на себя, Хэйзел, вздрагиваешь от каждого мужчины, хотя бы отдаленно напоминающего его.

Колокольчик над дверью магазина звенит, когда я вхожу внутрь, запах сахара и мяты обволакивает. Миссис Холмс приветствует меня своей обычной бодростью, и я натягиваю улыбку, погружаясь в ритм работы — приготовление конфет, пополнение запасов, общение с покупателями.

Но весь день мои мысли возвращаются к нему. Его смех, низкий и теплый. То, как смягчались его глаза, когда он смотрел на меня. Его грубая сила в снегу, борьба с Нейтаном при лунном свете, мех, белеющий в ночи.

Прикосновение к моему плечу заставляет меня вздрогнуть. Я моргаю, осознавая, что в магазине стало тихо. Миссис Холмс стоит там с моим шарфом и курткой в руках.

— Хэйзел, дорогая, с тобой все в порядке? Пора домой.

— О. Я… я потеряла счет времени. Простите.

Ее бровь поднимается, и хитрая улыбка изгибает ее губы.

— Мечтаешь об одном молодом, крепком джентльмене?

Я слабо смеюсь, жар приливает к щекам.

— Вы