Отравленная для дракона - Кристина Юрьевна Юраш

пальцах бумажку. — Вы уже помогли нашей соседке… И мы тоже решили… Понимаете, я собирал на дом. Работал. Откладывал. Всю жизнь. Счёт был в вашем банке. Вот… расписка.

Я взяла бумагу. Три тысячи золотых. С процентами — четыре.

— Мы хотели купить ферму… Маленькую. Чтобы у внука был угол… — его голос дрогнул. Он прижал платок к губам, и я увидела, как под ним — следы крови. Туберкулёз? Голод? Или просто надежда, выжженная изнутри? — Наш сын и невестка умерли в прошлом году… Мы живём в ночлежке. Решили… пока на дом не накопим.

— Четыре тысячи? — спросила я, уже зная ответ.

Руки сами потянулись к мешочку. Я отсчитала монеты — медленно, с достоинством. Не как милостыню. Как возврат долга, который я не брала, но который теперь несу.

— Благослови вас боги! — дедушка упал на колени, но я подхватила его, прежде чем он коснулся пола.

— Не надо, — прошептала я. — Просто… живите.

Мальчик смотрел на меня, и в его глазах я увидела то, чего давно не видела: восхищение. Не жалость. Не презрение. А доверие.

Они ушли, оставив в комнате запах льняного мыла и дешёвого одеколона — запах честной бедности.

В комнате вдруг стало тихо.

— У вас есть ещё вопросы? — спросила я, пряча расписку обратно в мешочек. Мои пальцы уже не дрожали. Внутри всё горело — не от страха, а от ярости. Ярости к Мархарту, к миру, к себе — за то, что я всё ещё выбираю быть хорошей, даже когда это убивает.

— Да, — кивнул Касиль. — Есть. Но уже к вашему мужу.

— Вот ему их и зададите, — вздохнула я, и в этом вздохе не было покорности. Только усталая решимость.

— Мадам, надеюсь, вы понимаете, что не сможете расплатиться со всеми долгами? — спросил Касиль, глядя на меня внимательно. — Пропали колоссальные суммы. И вашего поместья и того, что в нем, не хватит, чтобы вы смогли рассчитаться с долгами мужа.

— Я постараюсь помочь всем, кому смогу, — сглотнула я. Я понимала, что денег не хватит. Но в то же время понимала, что не могу просто так взять и бежать. Бежать от тех, кому смотрела в глаза, кого уверяла в надежности и безопасности банка, ради кого организовала резервный фонд.

— Я не могу понять ваших мотивов. Простите, но не могу, — заметил Касиль. — К чему вам все это? Вы так хотите спасти мужа от виселицы? Или пытаетесь казаться хорошей?

— Ни то и ни другое. Мой муж сбежал с деньгами. Он поставил под угрозу сотни судеб, если не тысячи. Я помогала ему вести дела. Этот банк был моим ребенком. Моим любимым детищем. Я смотрела людям в глаза и обещала, что все будет хорошо. Не он. У него не хватило смелости. Я. Потому что я верила в то, что все будет хорошо. Ну конечно, кто бы мог подумать, что банк, в котором столько магии, что ни один вор не пройдет больше пяти шагов, будет ограблен собственным владельцем? Никто.

— Опять не понимаю. Впрочем, ладно. Разберемся. Хорошего вечера, мадам!

Они встали. Поклонились. Не как чиновники перед разорённой леди — как люди перед совестью, которая не сдалась. Мне очень хотелось в это верить.

Глава 54

Да, с поместьем я пролетела. Но в доме есть что продать!

Когда дверь закрылась, я не заплакала.

Только сейчас я поняла, что вчера ночью, на столе, во мне что-то сломалось. Словно что-то во мне изменилось. И я не знала, как это связано.

Я бросилась к столу мужа, сорвала справочник с полки и раскрыла его на странице, где значились редкие издания. Руки уже не дрожали — они действовали.

Книги. Картины. Серебро. Шкатулки. Платья.

Я всё продам. Всё, что можно.

Но не совесть.

Пусть приходят оценщики. Пусть листают каталоги. Пусть шепчут: «Бедняжка…»

Я не бедняжка. Я — Аветта, и я не убегу.

Потому что бегство — это признание.

А я не виновата.

Сейчас я была полна решимости. Я знала, что отдаю последнее. Но только это я ещё могла контролировать. Пока я сама решаю, кому отдать серьгу или монеты, я сохраняю себя.

Только сейчас я почувствовала пустоту. Пусто, как в том бокале, из которого я пила смерть. Как в глазах Мархарта, когда он смотрел на меня — не на жену, а на мешок с деньгами, который можно вытрясти и выбросить.

Мой банк. Мое детище. То, что я создавала своими руками столько лет, с азартом, с рвением, с надеждой. Он был моим вызовом, моей отдушиной в браке. А теперь он мертв. Его нет. Его имя — символ рухнувших надежд.

Мне было до слез жаль пять лет своей жизни. До слез жаль бессонных ночей, когда я сидела и высчитывала банковские проценты, чтобы и людям приятно, и самим в накладе не остаться. Когда я искала, куда инвестировать деньги, чтобы получить процент пожирнее. Да, были ошибки. Но не смертельные…

Вот сейчас я вспоминала все это и улыбалась. Словно прошлое на мгновенье воскресло перед глазами.

Я вернулась к столу мужа, продолжая разбирать ящики. Тут всегда царил беспорядок. Вот еще одна долговая расписка. И еще… Нет, по этой долг вернули. И тут я увидела бархатный чехольчик. Открыв его, мне на руку выпал пузырек.

Яд.

Я почувствовала, как у меня невольно набежал полный рот слюней. Вот этим меня отравили. Тут лежит записка о дозировке и предостережение. Скорее всего, им.

Мархарт даже не удосужился его убрать или спрятать. Он был уверен, что когда все поднимут шум, он будет уже далеко-далеко.

Я услышала крики раньше, чем стук в дверь. И вздрогнула от того, как сильно кто-то кричал.

Опомниться я не успела, как послышался шум. Я выбежала в коридор, надеясь, что денег хватит, чтобы погасить и этот долг. В коридоре показались люди. Их было человек восемь. Мужчины, женщины… Все в черном…

— Я вас ненавижу! — закричал мужчина, увидев меня. Он бросился ко мне, а я едва не отшатнулась. Позади него слышался вой. Женский вой.

Глаза мужчины были красными и мокрыми от слез. Волосы взъерошены, а рот искривлен от боли и гнева.

— Вы убили мою дочь! Мою Кэтлин! — закричал он.

Только сейчас я узнала его. Это ювелир. Я помню, как он показывал мне портрет маленькой Кэтлин, которая с детства больна. С какой нежностью он смотрел на белокурые локоны и тонкие, почти обескровленные губы. Память подбрасывала мне: «Алхимик из Ристоля. Он способен сделать это очень дорогое зелье…