Дарья Кузнецова - Во имя Чести (СИ)

В итоге получилось убийство одним ударом даже не двух, а целого стада зайцев. Во-первых, я могла любоваться на Инга с голым торсом, в одних брюках. Во-вторых, его так гораздо приятней было щупать. В-третьих, я обзавелась чудесным халатиком, прикрывающим самые стратегически важные места, и выглядящим даже приличней, чем все мои одеяния: рубашка скрывала меня до колен. Ну, и, в-четвёртых, я добыла свой любимый фетиш, ношеную рубашку.

Домашней одеждой с раннего детства мне служили ношеные потёртые футболки отца и братьев. Им было не жалко, а мне — очень уютно. Ну, как будто родной человек всегда рядом, даже когда на самом деле он далеко. Причём привычку эту я переняла от мамы, она тоже часто подобным грешила. Особенно когда отец подолгу пропадал в командировках; давно ещё, я тогда маленькая была, мне братцы рассказывали.

В общем, из ванной мы выбрались удовлетворёнными и умиротворёнными. Хотя в доме было тепло (на Доре вообще тёплый климат), после пропаренного помещения ванной стало зябко, и я с недовольным ворчанием прямо на пороге поймала самый приятный источник тепла в охапку. Сопротивляться он не стал, обнял меня в ответ, а объятья закономерно перешли в долгий увлечённый поцелуй.

Может, и ещё во что-нибудь перешли бы, кто знает. Но нас возмутительным образом отвлекли.

— Инг?! — потрясённый и даже будто испуганный мужской голос прервал удовольствие. Капитан, нахмурившись, вскинулся; правда, на его лице не появилась обречённость, только лёгкая досада. — Ты… что делаешь?! — на дорийском воскликнул пришелец. Которым оказался первый помощник, Арат. На лице мужчины шок непонимания смешивался со священным ужасом. — Ты рехнулся! Даже если забыть о её личности и статусе, ты же отверженный. Если старейшины узнают…

— От кого они узнают? От тебя? — капитан выглядел недовольным, но вроде бы не фатально. Даже обнимать меня не перестал, а это, по-моему, отличный показатель! Делая вид, что совсем не понимаю, о чём идёт речь, я переводила настороженный взгляд с одного дорийца на другого и обратно, чутко при этом насторожив уши и вспоминая добрыми словами предусмотрительность отца.

— Как ты мог такое подумать? Девчонка проболтается! Ты представляешь, что с тобой после этого Зуев сделает?!

— Она никому не скажет, — с нажимом проговорил Инг.

— Это пока. Пока она не узнает, как ты на неё воздействуешь. Земляне об этом почти ничего не знают, а если…

— Она знает, — с усталым вздохом оборвал его капитан. — И, представь себе, ей это нравится.

— Так не бывает, — озадаченно тряхнул головой Арат. Хотя заметно успокоился; похоже, действительно переживал. — Ты уверен? Хотя, кого я спрашиваю, — он фыркнул, махнул рукой. — Погоди, но… она ведь уйдёт через неделю. Насовсем. Или ты уговорил её остаться?

— Ей нельзя здесь оставаться, — мужчина качнул головой и на какое-то мгновение прижал меня чуть крепче. — Наш мир её… сломает.

— А как же ты? Или воспользуешься Ладонью Чести? — последнюю фразу помощник процедил с отвращением. Я интуитивно предположила, что к собственно руке это название имеет мало отношения; хотя звучало довольно забавно.

— А что — я? — Инг пожал плечами. — Службу у меня пока никто не отнимает. Что касается Ладони… Она взяла с меня обещание жить. Земляне почему-то дорожат жизнью гораздо больше, чем мы.

— Говори за себя, — недовольно поморщился Арат. — Почему-то когда дело доходит до твоей собственной судьбы, ты становишься удивительно бесхарактерным и безвольным.

— Кто бы говорил, — отмахнулся капитан. Они замолчали, повисла нехорошая напряжённая тишина.

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовалась я, напоминая себе, что я вообще-то по официальной версии ни слова из этой речи не поняла.

— Нет, арая, всё хорошо. Это по службе, — спокойно откликнулся Инг, поцеловал меня куда-то в макушку и выпустил из объятий.

— Кто-то меня предупреждал не употреблять всяческие компрометирующие выражения при посторонних? — съехидничала я. Я ведь поверила, что это по работе; у меня ведь нет причин не верить. А прежде чем устраивать скандал, следовало всё хорошо обдумать.

— Арату я доверяю как себе, — успокоил меня Инг. — Поужинаешь с нами?

— Не откажусь, — с мрачным вздохом ответил первый помощник, одарив меня тяжёлым грустным взглядом. Чудесно, меня ещё в чём-то обвиняют? Или он так, из общего негодования?

Вечер, впрочем, прошёл вполне мирно и уютно. Мрачные мысли я старательно отгоняла, откладывая их на потом, а мужчины вели себя почти нормально. Уточню, нормально с моей точки зрения; то есть, примерно так, как положено друзьям. Спокойно общались на разные темы, даже иногда шутили.

Ночью случилась ещё одна маленькая радость: сабля была оставлена в углу. То есть, у Инга даже мысли не возникло вернуться к этому дикому обычаю, что несказанно порадовало. Не то чтобы я всерьёз верила, что он после всего, что было днём, вспомнит про дурацкий кусок железа, но… не удивилась бы. И потому опасалась.

На моё счастье, мужчина уснул почти мгновенно, что было довольно предсказуемо. В конце концов, если он всё время общения со мной находился в морально очень взвинченном состоянии, это была естественная реакция организма. Мне же это его состояние было сейчас на руку: можно было обдумать подслушанный разговор.

Правда, придумать ничего толкового я так и не сумела, только опять расстроилась. Потому что… я точно не останусь здесь, и очень хорошо, что Инг это понимает; я действительно очень быстро задохнусь в этом обществе, не говоря уже о том, что моя мечта о звёздах окончательно будет похоронена. Нет, Инг замечательный, даже со всеми своими тараканами, но… не хочу я пока семью и тихий домашний быт. Может, когда-нибудь, лет через двадцать, такие мысли у меня ещё возникнут, но сейчас? Когда жизнь только-только начала подбираться к самому интересному? Я слишком сильно пошла в папу, ему тоже на месте не сиделось лет до пятидесяти. Но мужчине в этом вопросе проще, а женщине при наличии семьи не погулять.

Да и если бы Инг полетел со мной, ничего бы это не изменило, и никакого светлого будущего нам бы не подарило. У меня контракт на десять лет, а он со своими представлениями и моральными принципами просто не выживет за пределами родного мира. Оставалось только смириться, что у нас есть несколько дней, а потом всё закончится. Совсем всё. И останется всё это лишь приятным воспоминанием. Приятным, но очень горьким.

Хотелось заплакать, но я была бы не я, если бы поддалась этому желанию. Вместо этого я обиделась и разозлилась; на себя за такую несвоевременно возникшую душевную привязанность, на Инга за его фатализм и за то, что он такой замечательный. А больше всего — на этот проклятый дикий мир, в котором вся жизнь регламентирована древними бессмысленными традициями, придуманными какими-то сволочами и садистами.