Попаданки. Розарий для феодалок. - Людмила Вовченко

наклонил голову. — Мадам… — начал он и запнулся, словно не знал, как её правильно назвать. — Хозяйка, — подсказала Шура с крыльца. — Или «та, что вас сейчас удивит». Как вам удобнее. Мужчина кашлянул, делая вид, что не услышал сарказм. — Я прибыл от имени сеньора, которому принадлежат земли вокруг, — сказал он ровно. — И мне поручено разобраться, что происходит в вашей усадьбе. Слишком много разговоров. Слишком много людей. Слишком быстрые перемены. Слова были вежливые. Смысл — жёсткий. Наташа кивнула. — Разговаривать люди любят, — сказала она. — Особенно когда сами ничего не делают. Что именно вас интересует? — Законность, — ответил он. — И порядок. — Порядок у нас есть, — спокойно сказала Наташа. — А законность… зависит от того, что вы называете законом. Вчера закон — не мыть руки. Сегодня закон — мыть. Завтра, может, закон — не болеть. Шура фыркнула так громко, что паренёк у лошади вздрогнул. — Вы остроумны, — сухо сказал посланник. — Я практична, — поправила Наташа. — И вы пришли не за моим остроумием. Мужчина сделал шаг ближе и чуть понизил голос: — Сеньор считает, что в вашей усадьбе слишком много чужих. И что вы собираете вокруг себя людей. Это похоже на… самостоятельность. Наташа посмотрела на него внимательно. — Мы собираем работников, — сказала она. — Мы кормим тех, кто трудится. Мы учим тому, что помогает жить. Если это называется самостоятельностью — значит, да, мы самостоятельны. Посланник перевёл взгляд на Гийома. — А этот человек? Гийом не двинулся. Даже не моргнул. Наташа ответила сама: — Это тот, кто не даёт чужим людям забыть, что у ворот есть границы. Посланник чуть улыбнулся — тонко, неприятно. — Границы… в чужих землях. Шура спустилась с крыльца, медленно подошла ближе и остановилась рядом с Наташей, будто ставя плечом подпорку. — Земля наша, — сказала она. — Дом наш. Люди приходят по нашему слову. А вы, милостивый, если хотите поговорить о границах — поговорите с лопатой. Она у нас главный документ. Посланник поднял брови. — Вы позволяете себе лишнее. — Я позволяю себе правду, — отрезала Шура. — Лишнее тут вы. Наташа подняла руку, мягко останавливая её. — Мы не ищем конфликта, — сказала Наташа ровно. — Но мы и не позволим, чтобы нас запугивали. Если сеньор считает, что у нас беспорядок — пусть пришлёт человека смотреть, как мы работаем. Мы ничего не прячем. Посланник внимательно посмотрел на неё. — Вы согласны на проверку? — Мы согласны на наблюдение, — уточнила Наташа. — Проверка — это когда ищут виноватого. А наблюдение — когда хотят понять. Он молчал пару секунд, словно оценивал её не как женщину, а как явление. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я останусь на день. Посмотрю. Шура тихо шепнула Наташе: — Он будет искать слабое место. Наташа так же тихо ответила: — Пусть ищет. У нас теперь слабые места охраняются. И она бросила взгляд на Гийома. Он уловил. Кивнул почти незаметно. День превратился в демонстрацию того, что они построили. Наташа не устраивала спектакль, не пыталась «показать лучшее». Она просто дала посланнику ходить следом и видеть, как жизнь здесь работает: кто отвечает за воду, кто за животных, кто за кухню, кто за чистоту. Как люди моют руки мылом перед едой — сначала бурчат, потом уже делают автоматически. Как Шура распоряжается продуктами так, что никто не голоден и никто не наглеет. Посланник молчал, записывал в уме, задавал вопросы. — Зачем вам столько трав? — спросил он, увидев, как Наташа сортирует связки сушёного. — Потому что больной человек не работает, — спокойно ответила Наташа. — А лечение — дешевле, чем похороны. — Вы говорите, как купец. — Я говорю, как хозяйка, — ответила она. — Купцы хотя бы честно признаются, что им нужны деньги. Ближе к вечеру посланник задержался у роз. Кусты уже не выглядели «рассадой из будущего». Они приживались. И в этом было что-то неотвратимое: красота, которая становится ресурсом. — Вы действительно собираетесь делать из этого прибыль? — спросил он. — Да, — сказала Наташа. — Масла. Настойки. Помады. Не только для дам, поверьте. Мужчинам тоже нравится пахнуть не лошадью. Она не удержалась — и увидела, как уголок рта посланника дрогнул. Почти улыбка. Почти человеческое. — Вы смелая, — сказал он тихо. — Я устала быть осторожной, — ответила Наташа. — Осторожность меня не спасла. Работа спасла. Он посмотрел на неё иначе — уже без холодной оценки. Поздно вечером, когда посланника отвели в комнату, Наташа наконец позволила себе выдохнуть. Она стояла на кухне, мыла руки, и мыло пахло травами и жиром — запахом, который теперь означал дом. Гийом вошёл без шума и остановился в дверях. — Он не нашёл, к чему прицепиться, — сказал он. — Он нашёл, — спокойно ответила Наташа. — Просто пока выбирает, как это подать. Гийом подошёл ближе. Его ладони легли ей на плечи — уверенно, тёпло. Не как объятие ради нежности. Как жест: я здесь, и ты не одна. Наташа повернулась к нему лицом и вдруг почувствовала, как усталость превращается в желание — не резкое, а глубокое. Желание спрятаться в близости, как в укрытии. — Я сегодня держалась, — сказала она тихо. — Я видел, — ответил он. — И? — И я горжусь тобой, — сказал Гийом просто. Эти слова ударили сильнее, чем угрозы посланника. Наташа на секунду замерла — и в следующую секунду сама потянулась к нему. Поцелуй получился не «как вчера». Он был другим: более взрослым, более спокойным и оттого более горячим. В нём не было проверки — только признание: мы уже вместе, и это правда. Гийом прижал её к себе крепче, пальцы прошли по её волосам, задержались на затылке, будто он боялся отпустить и потерять её на следующем вдохе. Наташа отстранилась на мгновение, смотря ему в глаза. — Не обещай мне, что будет легко, — сказала она. — Я не лгу, — ответил он. — Легко не будет. — Тогда просто будь. Он снова поцеловал её — коротко, почти жёстко, как печать. — Я здесь, — сказал он. — И завтра тоже. А завтра уже стояло у порога — с чужими глазами, чужой властью и вопросом: выдержит ли их дом первое настоящее давление.