Выжить после апокалипсиса - Людмила Вовченко

Мира взяла письмо и почувствовала: у них не просто дом — у них сеть людей. Невидимая, как корни под снегом. Она глянула на Родиона — тот кивнул. Они понимали друг друга без «давай объясню».

— Скажи ей, — сказала Мира девчонке, — что весной у нас будет сад. И тень в нём будет «общая». И… приходите смеяться. У нас по правилу — два раза в день.

— Я уже прихожу, — улыбнулась девчонка и убежала, оставив на полу мокрые следы — весна, как видно, уже в детских сапогах.

Ночью, когда дом лёг, как добрый зверь на лапы, Мира проснулась от тишины — не от шума. Тишина была такая, что хотелось её послушать. Она поднялась, набросила тулуп и вышла. Снег свечился от луны, валок под мостком был тёмным, а воздух — синим и прозрачным. Красная лента на периле чуть дрожала от дыхания дома — или от дыхания мира.

— Вы как кошка, — прошептал Родион из темноты, — тихо встаёте. Я думал — это ветер.

— Это я, — улыбнулась Мира. — Проверить хотела: держится ли дом ночью так же, как днём.

— Ещё крепче, — сказал он. — Ночью дом держится тем, что мы в нём держим друг друга. Днём — делами, ночью — тем, что не даём друг другу упасть в тёмную воду.

— Не дам, — сказала она, — и себе не дам.

— Себе — сложнее, — тихо ответил он. — Но у вас получается.

Она посмотрела ему в глаза и увидела там своё отражение — не «хозяйку», не «девчонку из монастыря», а женщину, которая знает цену теплу и умеет его делать. Это был самый честный портрет из всех.

— Весной, — сказала она, — у нас будет свадьба. Не богатая. Но честная. С хлебом, с лентами, с песней. И с вашим «уголком», потому что люди приходят и на свадьбу с бедой — так бывает.

— Пусть приходят, — кивнул он. — Мне здесь есть куда поставить лампу.

— И кольца — железные, — напомнила она, чтобы не утонуть в собственном тепле.

— Железо — значит крепко, — согласился он и накрыл её ладонь своей — тёплой, шершавой, знакомой.

Они стояли так долго. Снег сыпался легко, как мука, и казалось, что мир сам печёт им хлеб. Где-то тихо звякнул стеклянный колокольчик у валка — лёд дал засечку. И тут же стих. Дом держался. Люди — тоже.

Мира вернулась в дом и, не раздеваясь, села к столу. Лампа горела ровно. Чернила тянулись тонкой нитью. Она писала долго — не ради бумаги, ради памяти:

«Мороз — щипцы. Люди — руки. Дом — держится. Проверка — без злобы. Полина — мешок у тына: соль, лён, сухари, рукавицы, настой. Спасибо — записано. Канавка — поёт. Коптильня — малая готова. Пряжа — «хмелёк» красный на ленте. Дети — смеются, как колокольчики. Валок — звенит стеклянно, «держится». Я — не боюсь весны. Свадьба — будет тёплой. Кольца — железо. Он — рядом. Я — причина, не инструмент. Смех — три раза. Чай — по расписанию. Дом — по любви».

Она закрыла тетрадь, погасила лампу и легла. Сон пришёл не камнем и не тяжёлым одеялом — пришёл как человек, который умеет входить в дом на цыпочках, чтобы никого не разбудить. И перед тем как провалиться в него окончательно, она подумала: вот теперь — можно и зима, и ярмарка, и весна. Потому что главное уже произошло: дом — стал домом, а сердце — не боится быть тёплым.

Глава 14.

Глава 14

Гром и хлеб

Весна пришла не музыкой — тяжёлой капелью. Сначала по ночам — редкие, неуверенные удары воды по крыше, словно кто-то пробовал палочкой по барабану. Потом днём — длинные струи, что чертили по стенам дождевые ноты. Сугроб осел, как старый вельвет, валок прорезался тёмной, сильной жилой, и воздух сделался мокрым, как тёплый хлебный мякиш. Когда на огороде за ночь показались первыми зелёными иглами лука, Мира поняла: срок пришёл.

— Сегодня — ярмарка, — сказала она утром у печи. — Возвращаемся — уже с назначенной датой. И с кольцами — на пальцах.

Марфа разомкнула заслонку и, не оборачиваясь, кивнула:

Порог звякнул — на него положили новые «домашние железки» Фёдора: два крючка для полотенец, петли для калитки, парные дверные кольца, отполированные до мягкого блеска. Вера и Вита вынесли корзины: ленты с красным хмелём, два свёртка ткани, связки вяленой рыбы, две булки «на обмен» и одну — «на подарок тем, кто встретится первым». Лада с Настей поправили Мире платок — белый, с тонкой вышивкой по краю: «невестин, но рабочий».

Родион вышел из «уголка» уже в дорожном: простая куртка, ремень с кожаной сумкой, внутри которой лежали бинты, настои, ножницы и письмо Полины — «пропуск» в случае, если кто-то слишком рьяно захочет проверять. Он не спросил — готова ли она. Он увидел: готова.

— Едем, — сказал он.

Дорога в уезд была мокрой, с лужами, в которых отражались низкие облака. Но колёса шли мягко — бочки, напитанные дождём, делали звук глухим, успокаивающим. По обочинам — прошлогодние травы, расчесанные ветром; в перелесках — серые стволы, у подножий которых уже зеленела крошечная крапива. Воздух пах прелой листвой и чем-то новым, ещё безымянным.

— Не боишься? — спросил Родион, когда они перешли брод. Он держал вожжи одной рукой, другой поправил на Мире платок — не как «право», как привычка о близком человеке.

— Боюсь, — честно ответила Мира. — Но страх — это только лишний узел. Если его распутывать — он перестаёт стягивать.

— Вы мастер узлов, — усмехнулся он. — Я — буду держать край верёвки.

— Держите, — сказала она и впервые не почувствовала нужды «держать руль» обеими руками. Одной — достаточно, когда рядом есть вторая.

Уезд гудел. На площади — ряды: семена в холщовых мешочках с бумажными ярлычками; луки, чеснок, зерно — мутноватое от пыли, но тяжёлое, как обещание; глиняные горшки, выложенные пирамидкой; валенки на палках, словно голова на копьё — смешно и гордо одновременно. Женщины торговались ровно и без визга — как договариваются о совместной работе.