С. Алесько - Обуздать ветер

— И от тебя разит чуждой, неживой, человечьей силой. Ума не приложу, как Изгородь тебя пропустила…

Тон и слова деда вновь разозлили. «Чуждой, неживой, человечьей…» Будто люди не разумные создания, мало отличимые от айров, а какие-то мерзкие твари. Ну, да, всякие попадаются, но в целом они не так уж плохи. Неужели все айры — праведники? Наверняка многие из людских слабостей (хорошо, пороков) и им не чужды. Хотя что я о них знаю? Может, чужды? А если так, скучно с ними должно быть. Да, наверное хорошо и спокойно, но как же скучно! Может, и отец, и Корешок поэтому ушли? Оно конечно, люди могут и прибить, и подлость какую сделать, но они же ни с того, ни с сего несказанно удивляют добротой и великодушием. Я точно знаю, всякого повидал, когда сопливым пацаном один остался. Только Клевер меня вряд ли поймет, даже если я попытаюсь объяснить.

— Через шаловливый лес на границе меня друг протащил, — огрызнулся я.

— Друг… — проворчал старик. — Тоже много о себе мнит. Меня ничуть не удивляет, что именно Хрен нашел семя отступника. Подобное тянется к подобному.

— Что за чуждая сила? — я решил не вдаваться более в обсуждение чувств и бедолаги Корня, а узнать поточнее о моем даре. — Когда она просыпается, я всегда вижу травы, целую огромную степь, колышущуюся под ветром. Разве айры не связаны с растениями? Тимьян возвращает мне силы, это ведь моя позель?

— Каждый айр-творящий связан со своей позелью и творит ее образом. Ты сам утверждаешь, что видишь целую степь разных трав. Что может сделать твой тимьян? Ну, допустим, море взбаламутит, если много лет дар не использовать, как и было с тобой. Ну, галеру попутно переломит. Раны исцелит — тут ему мало соперников. Но он не сможет прогнать огромную волну через три моря, не сможет порубить на кусочки стаю касов. Это работа ковыля, и не просто ковыля, а колышущегося под ветром. Да будет тебе известно, Тимьян, нам, айрам, не подвластны силы неживой природы — воды, воздуха, огня и камня, это вотчина человечьих колдунов. Почему же тебе подчиняется ветер? — Я молчал, хотя ответ напрашивался сам собой. Клевер не преминул его озвучить: — Полагаю, эту составляющую дара ты унаследовал от матери.

— Я правда ничего не помню о ней…

— Допустим. Я уверен, что твоя память была запечатана с какой-то целью. Скорее всего, чтобы обуздать дар, ибо он противоестествен. Тёрн отлично знал, что плодовитые любовные связи между творящими и человеческими колдуньями строжайше запрещены обеими сторонами, но по какой-то причине позволил тебе появиться на свет. Принимая в расчет твою внешность, это была любовь. Тут я еще могу оправдать его: дети наделенных даром не всегда наследуют его. Ты мог родиться обычным полукровкой, мог — полноценным творящим или, наоборот, человечьим колдуном. Но, как это часто случается, события развивались по наихудшему пути, и в моем внуке соединились возможности одареных айра и человека. Я уверен, что именно поэтому Тёрн запечатал твою память, как бы лишил тебя дара, а заодно и образа матери, которая, скорее всего, пыталась развивать твои ненормальные способности.

Клевер замолчал, видно, ждал, что я кинусь защищать матушку, выдав тем самым наш с ней сговор против всех добропорядочных творящих и колдунов, мне же нечего было сказать. Я совсем не помнил ее. Отцовские шуточки и наставления пару раз прорывались в сознание, а от матери — ничего. Ни прикосновения, ни запаха, ни обрывка колыбельной. Может, дед прав в своих измышлениях?..

— Ну, что молчишь?

— Мне нечего ответить. Могу еще раз повторить, что ничего не помню. Ах да, ты прав насчет ветра. Он действительно пробуждается, когда мне угрожает опасность. — Теперь пришла моя очередь помолчать. Клевер терпеливо ждал. — Раз я получился таким… ненормальным… ты не станешь помогать мне?

— Творящий не имеет права отказать в помощи, — вздохнул старый айр. — Но твой случай слишком опасен, я не могу, очертя голову, ринуться на поиски замкнутой памяти и выпустить ее. Подобный шаг способен нанести чудовищный вред Зеленям.

— Ты можешь вернуть память без вреда для меня? Человечий колдун сказал, только я сам…

— Ты сам или кто-то из владеющих даром близких кровных родичей, с твоего ведома и позволения. Так, как это сделал Тёрн. Чужое вмешательство убьет тебя.

— Что же мне делать? Я уже столько раз пытался и все впустую. Ты отказываешься и другим наверняка запретишь…

— Да уж непременно, — заверил Клевер. — И в сознание твое заглядывать никому не позволю, так что не лезь к творящим с подобными просьбами. — Тон был на редкость суровый, оставалось только радоваться, что любопытство Мятлика не раскрыто. — Вот что, внук, — чуть погодя продолжил дед уже помягче. — Оставайся-ка ты в Зеленях, познакомься с народом отца, дай узнать себя поближе. А там посмотрим.

— И сколько времени ты будешь меня рассматривать? — спросил я, с тоской думая о Малинке.

— Какая разница? Тебя никто не ждет, кроме какой-то девчонки. Со слов Хрена, ты видишься с ней каждую ночь, — проницательно усмехнулся дед. — Не вздумай свою занозу сюда протащить. Человеку не место в Зеленях.

— Интересно, чего еще он вам наболтал? Друг называется…

— Не сказал ничего сверх требуемого. Рогоз, его отец, весьма недоволен. Ты, как вижу, тоже. Хрену можно только посочувствовать — ох и трудно пытаться сохранять верность двум сторонам, — желчно заявил Клевер. — Потому-то творящим и запрещено иметь детей от колдуний.

Я открыл глаза. Малинка уже была здесь, в степи, сидела надо мной и разглядывала с каким-то странным отрешенным выражением.

— Что-то случилось, Линочка?

— Перчик, это ты? — в голосе явственно звучало сомнение. Девочка протянула руку, будто желая дотронуться, но тут же отдернула. — Нет, не может быть…

Я ругнулся, вспомнив про зеленую бровь. Сладенькой, как я и предполагал, не понравилось. Но неужели какая-то бровь настолько застила ей глаза? В остальном-то я не изменился.

— Я это, я. Оказывается, у всех айров одна бровь цветная. У Корня, к примеру, алая, яркая. А у меня какая-то блеклая, наверное, из-за того, что полукровка…

— Бровь? А, да, красивый цвет, — рассеянно проговорила Малинка. — Тебе идет, — и продолжила созерцание, иначе не скажешь. Причем руки ее все время находились в движении, она мяла пальцы, сцепляла их, боясь дать свободу, и вообще выглядела как юная селяночка, оставшаяся наедине с красавцем-белокостным. Щеки наливались румянцем, который тут же сгоняла тень первого снега, ресницы взлетали и падали… Я загляделся на очаровательную картинку, но быстро спохватился: а с чего это моя отнюдь не страдающая скромностью и излишней чувствительностью девочка так себя ведет? Ее смущение, как это ни смешно, передалось мне, и вместо того чтобы попросту обнять и поцеловать, я спросил: