С. Алесько - Обуздать ветер

Да, светло-зеленая бровь смотрелась непривычно, но общей картины не портила, как и у всех встреченных до сей поры айров. Ладно, будем надеяться, Малинка не испугается, может, посмеется малость, но это я переживу. Волосы бы подрезать, а то скоро косичку заплетать можно будет…

— И похож на девку, и от зеркала отлипнуть не может, — раздался недовольный голос.

Я обернулся и увидел статную пожилую женщину, все еще красивую, для своего возраста, конечно. Она рассматривала меня, сурово сведя брови к переносице. Правая была сочного зеленого цвета, почти как у Клевера.

— Я твоя бабка, — ответила на невысказанный вопрос.

— Чем же я похож на девку? — не нашел ничего лучшего спросить я, огорошенный очередным неласковым приемом. Клевер еще туда-сюда, но бабуля вроде должна быть помягче.

— Я не вижу в тебе ни малейшего сходства с моим сыном, значит, ты похож на мать.

— Может, мы-таки не в родстве? — я и сам знал, что говорю глупость, потому как ощущал родную кровь точно также, как при встрече с дедом. Но ничем не прикрытое, даже, пожалуй, подчеркнутое пренебрежение задевало, заставляя, за неимением колючек щетиниться резкими словами.

К моему удивлению, женщина не рассердилась еще больше, мне даже померещилось, будто в серо-зеленых глазах мелькнуло удовлетворение.

— Кое-какие шипы ты все же унаследовал, Тимьян, — заявила она, я запоздало пригляделся к ее щеке, различая синие цветочки вероники. — Что ж, вот и познакомились. Я сейчас живу у младшей дочери, захочешь — заходи в гости. Клевер объяснит, как найти ее дом, — сердитая бабуля повернулась и вышла, оставив меня в уже ставшем привычным недоумении.

Почти сразу в дверь постучали и после моего приглашения (а бабуля, видать, рассчитывала заставить внука горстью прикрываться, м-да) появилась Рамонда с одеждой.

Клевер, придирчиво оглядев меня с ног до головы, будто девицу на выданье, удовлетворенно хмыкнул. Да, знаю, что на гранитобрежца походить перестал, потому как айры носили одежду по фигуре, а не широченные штаны и мешковатую рубаху. Но, на мой взгляд, от самого себя времен путешествия с Малинкой я мало отличался. Ну, загорел, в плечах раздался, бровью зеленой обзавелся да шмотками в цветочек (вышивка, вообще-то, красивая, только я не привык к пестроте. В той же Морене яркая одежа — признак либо белой кости, либо любви к представителям своего пола), а в остальном как был бродягой Перцем, так и остался. Впрочем, если дед доволен, так и замечательно.

Дед оказался доволен настолько, что выделил внуку целую комнату (я, признаться, уже настроился, что он меня в каком-нибудь сарайчике поселит).

— У тебя, значит, память не в порядке? — спросил чуть ли не вкрадчиво.

— Ну, да… — я снова терпеливо объяснил свою беду.

— Позволишь взглянуть?

— Смотри пожалуйста, — все не относящиеся к делу воспоминания я тщательно «спрятал» под тимьяновый ковер, пока отмокал в купальне. Что-то подсказывало: Клевер не будет столь деликатен, как Мятлик, и постарается не упустить подробности. Большую часть бродяжьей жизни пришлось оставить, дабы дед не заподозрил чистки — понятно, что после моего гордого заявления о роде занятий старикашка не преминет всласть там покопаться. Но о Малинке ему знать вовсе не обязательно, да и о Ягодке тоже… А уж на галеру и путь до Зеленей пускай любуется во всей красе.

Не знаю, сколько времени ковырялся Клевер у меня в голове, но, когда я проснулся, дедулино настроение снова испортилось, и взирал он с прежней или даже большей брезгливостью.

— Я же предупредил насчет бродяжничества и прочего, — пробормотал, садясь на кровати.

— Это мелкие цветочки, — припечатал Клевер. — Что ты помнишь о своей матери?

— Ни-че-го! Неужели ты узрел там, — постучал указательным пальцем себе по голове, — как она кормит меня грудью?

— Хрен рассказал, что ты крепко сплелся с какой-то девчонкой, я же не увидел ни одной, которая хоть что-то значила бы для тебя. Получается, кой-какие воспоминания ты спрятал. Какие именно?

Три болота и одна лужа, это ж надо так вляпаться, хитроумный Перец! Про Корня-то я совсем забыл! Вернее, не про самого Корня, а про то, что он может рассказать о Малинке, поминал ведь ее этому Маку…

— Именно те, что касаются моей девочки. До нее айрам не должно быть никакого дела, говорил уже стражу-творящему, Маку.

— У вас с ней есть дети?

— Нет!

— Ты уверен? Может, она родила, пока ты был на галере. Или сейчас в ожидании?

— На ней чары, препятствующие зачатию! Она — дочь короля и не станет рожать абы от кого. Я, кстати, тоже отнюдь не мечтаю стать отцом. Да и какое отношение это имеет к моей памяти или дару?

— К твоему дару… — задумчивым эхом проронил Клевер.

Тут меня прорвало. Уж больно надоели все эти недомолвки, пренебрежние, напыщенная многозначительность. Наелся этого с Корнем, а потом вдобавок насмотрелся, как тот с высоты айровой добродетели фырчал на бедного Фенхеля, недавно потерявшего единственного близкого человека.

— Клевер, я отлично вижу, что ты смотришь на меня, будто на лягуху или еще какого гада. Чем я не угодил? Тем, что наполовину человек?

— Да как тебе сказать… — усмехнулся дед, но брезгливость притухла, будто ушла на дно глаз. — Нет, мы ничего не имеем против полукровок. Дело, пожалуй, главным образом, в том, что ты — мой внук, и я б хотел видеть в тебе умершего сына, а вижу его женщину чуждого племени, которую он, оказывается, любил, да еще превыше родной крови. Это неприятно, согласись.

— Ну, положим, соглашусь, что для тебя это неприятно, — я слегка опешил, никак не ожидав от сурового старца разговора о чувствах. — Хотя не вижу ничего плохого в том, что мужчина сильно любит свою женщину. И, кстати, почему ты так уверен в его любви к ней?

— В глубокой преданной любви действительно нет ничего плохого, особенно когда она освящена законами предков и служит на благо твоего народа. Тёрн пренебрег и законом, и долгом, и кровными узами. Это уязвляет вдвойне. А в его чувствах я уверен, ибо ребенок-полукровка получается похожим на мать лишь тогда, когда отец любит женщину настолько сильно, что хочет видеть в чаде ее продолжение, а не свое. Получается, не встреть Тёрн твою мать, вернулся б домой, познакомившись поближе с человечьим племенем. Но вместо него пришел ты, ничуть не похожий на отца, и, глядя на тебя, я вижу ту, которая отняла у меня сына.

Ну что я мог ответить старику? Да еще слова Вероники вспомнились… Дед продолжал:

— И от тебя разит чуждой, неживой, человечьей силой. Ума не приложу, как Изгородь тебя пропустила…

Тон и слова деда вновь разозлили. «Чуждой, неживой, человечьей…» Будто люди не разумные создания, мало отличимые от айров, а какие-то мерзкие твари. Ну, да, всякие попадаются, но в целом они не так уж плохи. Неужели все айры — праведники? Наверняка многие из людских слабостей (хорошо, пороков) и им не чужды. Хотя что я о них знаю? Может, чужды? А если так, скучно с ними должно быть. Да, наверное хорошо и спокойно, но как же скучно! Может, и отец, и Корешок поэтому ушли? Оно конечно, люди могут и прибить, и подлость какую сделать, но они же ни с того, ни с сего несказанно удивляют добротой и великодушием. Я точно знаю, всякого повидал, когда сопливым пацаном один остался. Только Клевер меня вряд ли поймет, даже если я попытаюсь объяснить.