Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник
Старик кивнул, как будто ничего другого и не ждал.
— Это знак, — сказал он. — Дева из пророчества должна понимать всех. Так написано.
— Я не дева из пророчества, — сказала Вера. — Я ветеринар.
Старик нахмурился — на слове «ветеринар» субтитры в голове у Веры запнулись. Видимо, слова не нашлось.
— Я лекарь, — поправилась она. — Для животных.
— Для всех животных?
— Ну, в основном для кошек и собак. Иногда хомяки. Один раз был сервал. Ах да, — она вспомнила, — попугаи. Попугаи у меня тоже были.
Старик смотрел на неё с таким выражением, какое Вера видела на лицах студентов первого курса, когда им показывали первое вскрытие. Затем он медленно повернулся к мужчинам, которые её привели, и сказал что-то очень короткое. Те поклонились — глубоко, в пояс, чуть ли не до песка.
— Что? — спросила Вера. — Что вы сказали?
— Я сказал, — ответил старик, — что её привёл сам океан, и мы не имеем права её задерживать. Завтра на рассвете тебя отвезут в Сар-Аммат. Это сердце Архипелага. Там Лазурный Двор. Там император.
— Подождите, — сказала Вера. — Какой ещё император? Я не хочу к императору. Я хочу домой. У меня в понедельник приём. У меня кот после кастрации, его надо посмотреть, ему швы снимать.
Старик смотрел на неё долго и грустно.
— Дочь моря, — сказал он, — я не знаю, что такое «кастрация» и где это — «понедельник». Но я знаю, что император умирает. Уже год. И я знаю, что неделю назад море выбросило на берег чёрную пену — это значит, оракулы видели сны. А три дня назад младшая жрица в храме упала в транс и сказала, что придёт чужестранка из чужого мира, и пусть император её ждёт. И вот ты здесь. И ты понимаешь наш язык, которого не знаешь.
Он сделал паузу.
— Может быть, ты не дева пророчества. Может быть, я старый дурак, и завтра меня высмеют при дворе. Но если есть один шанс из ста, что ты — это ты, я не имею права тебя не отправить.
Вера села. Прямо в песок. Колени окончательно перестали её держать.
— Император, — сказала она. — Умирает.
— Уже год.
— От чего?
Старик пожал плечами.
— Маги называют это проклятием. Я называю это болезнью. Чешуя у него гниёт, дыхание короткое, силы уходят. Никто не может ничего сделать.
Вера задумалась. У неё было одно из двух ощущений, которые она хорошо знала: либо она сейчас упадёт в обморок, либо в ней просыпался профессиональный интерес. Профессиональный интерес побеждал. Это её всегда выручало в нужный момент.
— Чешуя гниёт, — повторила она. — Сухая или мокрая?
— Что?
— Гниение. Сухое или мокрое? Запах есть? Жидкость выделяется? Края язв — ровные или рваные?
Старик уставился на неё.
— Дочь моря, — медленно сказал он. — Откуда у тебя такие вопросы?
— Я же сказала. Я лекарь. Просто для животных. А император у вас, я так понимаю, не вполне человек.
— Император — дракон.
— Ну вот, — Вера развела руками. — Дракон — это рептилия. Я работала с рептилиями. У меня была черепаха с микотической инфекцией панциря, я её вылечила. Знаете, что такое микоз? Это грибок. Грибок на чешуе — это обычно грибок. Не проклятие.
Старик молчал очень долго.
Потом он сказал:
— Я думаю, тебя надо отвезти ко двору не завтра. Я думаю, тебя надо отвезти сегодня.
— Сегодня?
— Через час.
— Я ещё мокрая.
— Тебя переоденут.
— Я ничего не ела со вчерашнего дня.
— Тебя накормят в дороге.
Вера посмотрела на старика. Старик смотрел на неё с тем редким выражением, которое она видела на лицах хозяев, привёзших на приём последнюю надежду — собаку, кота, попугая, кого угодно, — когда понимали, что доктор знает, что делать. Это выражение она знала и любила больше всего на свете. Ради него она восемь лет училась и одиннадцать лет работала. Ради него она терпела клиентов, которые называли её бессердечной сукой, и зарплату, на которую нельзя было снять однокомнатную квартиру.
И вот это выражение было на лице старика с татуировками, в плаще из чешуи, на острове, которого нет на карте, в мире, который пах цветами и солью одновременно.
— Хорошо, — сказала Вера. — Везите.
Через час её одели — в свободные штаны и длинную светлую рубаху, перевязанную в талии вышитым поясом. Сапоги дали мягкие, кожаные. Волосы заплели в косу — женщина, которая её одевала, плакала всё время, пока заплетала, и Вера не решилась спросить почему. Её куртку, джинсы, кеды и свитер свернули в узел и отдали отдельно — старик сказал, что это «вещи из её мира» и они должны путешествовать с ней.
Лодка ждала на берегу. Это была не одна из тех узких лодок, что Вера видела при входе в деревню. Это было что-то побольше — длинная пирога с парусом и резным навесом посередине, под которым были подушки и низкий столик с фруктами. У руля стоял молодой мужчина с такими же татуировками, как у старика, только меньше. В носу пироги сидел ещё один — мальчик лет двенадцати, с длинной палкой.
— Гребцов нет? — спросила Вера, забираясь в лодку.
— Гребцов не надо, — сказал старик. — Тебя повезёт Манту.
— Кто?
Старик показал в воду.
Вера наклонилась через борт.
Под лодкой, в прозрачной бирюзовой воде, плыла манта. Размах крыльев — метров пять, не меньше. Тёмная спина в светлых пятнах, белое брюхо, длинный хвост. Манта поднялась почти к самой поверхности, посмотрела на Веру одним круглым тёмным глазом, и Вера готова была поклясться, что манта подмигнула.
К пироге от манты шли два толстых, плетёных из водорослей каната. Они были привязаны к носу.
— Вы серьёзно, — сказала Вера. — Вы запрягли манту.
— Манту не запрягают, — обиделся мальчик с палкой. — Манту просят. С Манту дружат. Манта согласилась.
— Манта согласилась, — повторила Вера. — Ну хорошо. Манта согласилась. Я в лодке, которую тянет манта, потому что манта согласилась. Это нормально. Это абсолютно нормально.
Старик с берега крикнул что-то на местном языке. Мальчик ударил палкой по воде — не сильно, ласково, как будто стучал в
