Попаданки. Розарий для феодалок. - Людмила Вовченко

крутилось, как в кино, когда показывают аварию. Клетчатые мешки были целы. Коробки с рассадой — помяты, но здесь. И это было самым безумным: как будто они действительно приехали на дачу, только дача внезапно сменила страну и век.

Шура посмотрела на Наташу, потом на людей, потом снова на Наташу.

— Скажи мне, — прошептала она, — что это всё сон. Потому что если нет… — она сглотнула, — я сейчас начну говорить так, что нас сразу сожгут.

Наташа медленно вдохнула чужой воздух.

И поняла, что впереди — не дача.

Впереди — другая жизнь. И им придётся держать её руками. Как они умели.

Она посмотрела на Шуру.

Шура посмотрела на неё.

И впервые за много лет обе почувствовали одно и то же: настоящую, ледяную неизвестность.

А где-то совсем рядом кто-то громко сказал на незнакомом языке слово, в котором слышалось подозрение.

И Наташа вдруг подумала:

Только бы мы не забыли, кто мы. И только бы наши сумки не стали причиной нашей смерти.

Глава 1.

Глава 1

Первое, что Наташа поняла — у неё ничего не болит.

Это осознание пришло не мыслью, а телом. Не ломило поясницу. Не тянуло колени. Не ныла шея, которая последние годы напоминала о себе при каждом резком движении. Воздух входил в грудь легко, глубоко, как в молодости, и сердце билось ровно, без той осторожной тяжести, к которой она давно привыкла.

Она не открывала глаза сразу.

Мозг, проживший шесть десятков лет, упрямо цеплялся за рациональное:

Обморок. Стресс. Переутомление. Сейчас открою глаза — и будет дорога, дача, Шура орёт, что я опять взяла лишнее.

Но под ладонями была земля. Не утрамбованный гравий, не асфальт, не сухая пыль дачного проезда, а рыхлая, живая, с мелкими камешками и травой. И пахло не яблонями и дымком, а навозом, потом, кожей, чем-то кислым и чужим.

— Наташ… — очень тихо, почти беззвучно сказала Шура.

Этот голос Наташа узнала бы из тысячи. Только… он был другим. Не надломленным, не хриплым, не уставшим. В нём не было возраста. В нём была сила — жёсткая, живая, опасная.

Наташа открыла глаза.

Мир стоял на месте, но был не тем.

Дорога — узкая, с колеями. Телега — деревянная, скрипучая, нагруженная мешками и бочками. Лошади — настоящие, с грязными боками и умными, равнодушными глазами. Люди вокруг — не декорация, не реконструкторы, не фестиваль. Они смотрели так, как смотрят на тех, кто выбивается: настороженно, с раздражением, с привычкой оценивать — опасность или нет.

И — язык.

Голоса звучали грубо, отрывисто, будто слова били друг о друга. Наташа слышала их, но смысл ускользал — как если бы слушать знакомую речь сквозь воду. Отдельные звуки цеплялись за ухо, но не складывались.

— …понабрали…

— …ярмарка… — …стыд и позор…

Она моргнула.

Шура сидела рядом, прямо на земле, и вцепилась в клетчатую китайскую сумку так, будто в ней была не пряжа, а жизнь. Её руки — молодые. Без пигментных пятен, без выступающих вен, без привычной сухости кожи. Пальцы — сильные, быстрые, знакомые и… другие.

Наташа медленно посмотрела на себя.

Платье — не её. Грубая ткань, тёплая, шерстяная, длинная юбка. Рукава — широкие. На ногах — простые кожаные башмаки. И тело… тело слушалось. Оно не тянуло, не сопротивлялось, не требовало пауз.

Шура тоже это поняла. По тому, как она резко вдохнула и уставилась на свои руки.

— Наташ… — прошептала она, не поднимая голоса. — Только не ори. Я… я, кажется, снова могу врезать.

Наташа не ответила. Она просто кивнула.

Инстинкт был старше паники.

Молчи. Смотри. Запоминай.

Рядом кто-то резко сказал что-то — и на этот раз Наташа поняла.

— …я же говорил, не надо было брать этот хлам!

Она вздрогнула не от смысла, а от самого факта. Словно внутри что-то щёлкнуло, и чужая речь вдруг стала… своей. С акцентом, с грубостью, но понятной.

Женщина — плотная, с повязанным платком, ехала на телеге и ругалась, размахивая рукой. Лицо красное, сердитое, глаза цепкие.

— Шерстяные платья отдали за тряпьё! — продолжала она. — За какие-то мешки, за верёвки, за железки! Стыдно людям в глаза смотреть! Это даже в хлев не наденешь!

Старик рядом — худой, сгорбленный, с узловатыми руками — бурчал, поддакивая. Видно было, что он привык к этому тону и давно смирился.

Наташа и Шура переглянулись.

Мы понимаем, — прочиталось в этом взгляде.

Но молчим.

— И эти диковинные торбы! — не унималась женщина. — Зачем? Кому? Что вы, девки, в голову взяли? Земля запущена, дом разваливается, а вы — ярмарка, тряпьё, скотина старая!

Шура сжала губы. Наташа почувствовала это по движению плеча — знакомому до боли. Шура хотела ответить. Но не стала.

Телега тронулась.

Их усадили сверху, среди мешков и корзин. Наташа машинально подтянула к себе коробку с рассадой. Земля в горшочках была ещё влажной. Листья — целыми. Живы.

Шура обняла свою сумку с пряжей так, будто это был ребёнок.

Дорога шла через поля. Неровные, местами заброшенные, местами уже вспаханные. Наташа смотрела — и внутри включался другой режим. Оценка. Почва. Вода. Ветер. Что здесь можно, а что нет.

Работы — море, — подумала она.

Но земля не мёртвая.

Шура тоже смотрела. Не на поля — на людей. На то, как женщина на телеге командует, как старик молчит, как крестьяне отворачиваются, когда телега проезжает.

Иерархия, — читалось в её взгляде.

Понятно.

Они ехали долго. Солнце клонилось к закату. Запахи менялись: поле, лес, дым, вода. И всё это время Наташа ловила себя на странном ощущении — страх был, но паники не было. Было другое. Осторожное, тяжёлое, но ясное понимание:

Мы живы. Мы молоды. У нас есть вещи. И мы вдвоём.

Телега свернула.

Дом показался внезапно.

Невысокий, каменный, с покосившейся крышей, облупленной кладкой и заросшим двором. Не замок — но и не хижина. Когда-то здесь было хозяйство. Когда-то.

Наташа почувствовала, как внутри что-то сжалось.

Дача была уютнее, — мелькнуло у неё.

Зато там мы были старше.

Телега остановилась.

— Ну вот, — зло сказала женщина. — Дом ваш. Радуйтесь.

Шура медленно выпрямилась и посмотрела на строение. Потом — на Наташу.

И в её глазах было не отчаяние.

Был азарт.

— Наташ, — сказала она почти беззвучно. — Знаешь что?

— Знаю, — так же тихо ответила Наташа.

Они