Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год - Людмила Вовченко

прижала ладонь ко рту, будто испугалась, что за смех её выгонят обратно в болезнь. Маргарита заметила это и мягко кивнула.

— Смейся. Только не на сквозняке.

— Слушаюсь, — очень серьёзно сказала девочка, и в этом серьёзном «слушаюсь» было столько детской гордости, что Маргарита едва удержалась от улыбки.

Клер появилась из кладовой с блокнотом, который уже стал её оружием.

— Госпожа, — начала она, — я составила список…

— Я знаю, — перебила Маргарита. — Ты теперь составляешь списки даже во сне.

— А как иначе? — Клер выпрямилась. — У нас людей стало больше, животных больше, еды больше, и всё это нужно…

— …чтобы не развалилось, — закончила Маргарита. — Молодец.

Клер расправила плечи — похвала для неё была не «ах, какая ты», а подтверждение, что она на своём месте.

— Тогда давайте по порядку, — сказала Маргарита и села за стол.

Клер раскрыла блокнот. Луиза, как по команде, присела рядом — тихо, чтобы слушать.

— Первое: бельё для ребёнка, — чётко сказала Маргарита. — Пелёнки. Простыни. Распашонки. Никаких кружев. Никаких лент. Всё должно быть мягким и удобным. Луиза, ты знаешь ткань.

— Да, госпожа, — кивнула портниха. — Лён лучше. Мягкий. Я сделаю швы наружу, чтобы не натирало.

Маргарита одобрительно кивнула.

— Второе: тёплое. Вязаное. Я купила шерсть. Её надо промыть, вычесать, высушить. Клер, найми двух женщин из деревни — пусть помогают. Заплачу отдельно. И пусть их руки будут чистые, иначе я им эту шерсть в волосы вплету.

Клер моргнула.

— Госпожа…

— Я шучу, — спокойно сказала Маргарита. — Почти.

Луиза улыбнулась краешком губ.

— У нас есть щёлок, — сказала она. — И горячая вода. Всё сделаем.

— Отлично.

— Третье: беженцы, — продолжила Маргарита, возвращаясь к блокноту. — Я хочу понимать, кто что умеет. Не «я плотник», а что именно: крыши, окна, мебель, телеги. То же самое кузнец. И ты, Луиза: не только шить, но и чинить, латать, перекраивать.

— Да, госпожа, — сказала Луиза спокойно. — Я всё умею. Я не только шью. Я выживала.

Маргарита на секунду задержала взгляд на её лице и кивнула — без сочувствия, но с уважением.

— Тогда сегодня днём я поговорю с каждым.

На кухню вошла Агнешка, как всегда, без стука, будто дом ей должен. В руках у неё была связка трав и маленькая глиняная кружка.

— Выпей, — сказала она Маргарите вместо приветствия.

— Что это? — подозрительно спросила Маргарита.

— Не яд, — буркнула Агнешка. — Хотя иногда я думаю, что было бы проще.

— Я тебя слышу, — сухо сказала Маргарита, но взяла кружку и понюхала. Пахло мятой, чем-то терпким и… яблоком?

— Это из тех сушёных яблок, что принёс отец Матей? — уточнила она.

— Да, — ответила Агнешка. — Святые яблоки. Теперь ты обязана ходить в церковь каждый день.

— Только попробуй, — предупредила Маргарита и сделала глоток. Напиток был тёплый, мягкий, и действительно успокаивал.

— Кстати о церкви, — сказала Клер быстро, — отец Матей прислал мальчишку. Он спрашивает, когда вы будете готовы к воскресной службе.

Агнешка тут же закатила глаза так выразительно, что Колетт снова прыснула.

— Ну конечно, — буркнула знахарка. — Как будто Господь без нас не справится.

— Господь справится, — спокойно сказала Маргарита. — А вот сплетни — нет.

— Сплетни тоже часть Господней воли, — язвительно сказала Агнешка.

Маргарита прищурилась.

— Осторожно. За такие слова тебя могут отправить в монастырь.

— Пускай попробуют, — фыркнула Агнешка. — Я им там всю траву перепутаю.

Клер тихо засмеялась, прикрыв рот. Маргарита позволила себе улыбнуться — коротко. Дом смеялся. И это было хорошо.

К полудню Маргарита вышла во двор. Солнце было слабым, но тёплым. Работы шли. Плотник уже укреплял рамы в правом крыле, кузнец гремел железом, дети таскали щепки, а женщины развешивали выстиранное бельё.

Она пошла к псарне.

Сука лежала спокойно, щенки шевелились у неё под боком. Пять маленьких комков жизни, ещё слепых, но уже упрямых — они толкались, пищали, искали соски, как будто весь мир заключался в этом тепле и молоке.

Маргарита присела рядом, не трогая лишний раз, только проверяя глазами: чисто ли, нет ли слабого, не лежит ли кто-то отдельно.

Один щенок, самый светлый, тихо пискнул и пополз к ней, будто по запаху.

— Нет, друг, — сказала Маргарита тихо. — Ты пока мамин.

Она улыбнулась и вдруг вспомнила своё обещание священнику. Один щенок будет его. Не сейчас. Позже. Когда начнёт есть мясо, когда окрепнет.

Служба. Город. Дорога. И где-то там — чужие люди, чужие интриги, которых она пока не хотела касаться.

Потом, — сказала она себе.

Она поднялась, отряхнула подол и пошла дальше — в конюшню.

Беременная кобыла встретила её фырканьем. Спокойным, но внимательным. Маргарита провела ладонью по шее лошади, почувствовала под пальцами тёплую силу.

— Ты тоже не вздумай устраивать сюрпризы, — сказала она тихо.

Кобыла мотнула головой, будто обещала.

Маргарита вышла из конюшни и остановилась на пороге. Ветер принёс запах свежей стружки, железа и хлеба. Никакого можжевельника, никакого лимонника. И она поймала себя на том, что ей так спокойнее.

Сегодня — работа.

Сегодня — дом.

Сегодня — порядок.

А всё остальное…

Она умела откладывать.

К полудню дом окончательно проснулся и вошёл в рабочий ритм — не шумный, не суетливый, а тот самый, который бывает там, где каждый знает своё место и цену своему времени. Маргарита прошлась по двору ещё раз, уже не как хозяйка, проверяющая, а как человек, который смотрит вперёд и прикидывает: где узко, где лишнее, где потом аукнется.

У ворот стояли двое из новых людей — братья-плотники, пришедшие с беженцами. Они о чём-то спорили, размахивая руками, но спор был не злой, а рабочий: один настаивал на одном способе крепления, другой — на другом. Маргарита остановилась, послушала.

— Делайте так, чтобы зимой не дуло, — сказала она, не повышая голоса. — А как именно — решайте сами. Мне важен результат, а не то, кто оказался прав.

Братья переглянулись, кивнули почти одновременно.

— Поняли, госпожа.

— И ещё, — добавила она. — Доски берите из тех, что сушатся под навесом, не из свежих. Свежие поведёт.

— Да, госпожа.

Она пошла дальше, чувствуя, как внутри всё складывается в аккуратную систему. Не идеальную — такой здесь быть не могло, — но живую, устойчивую.

У амбара Клер распределяла мешки с зерном. Рядом стоял молодой парень из деревни, которого наняли помогать по хозяйству, и слушал так внимательно, будто от этого зависела его жизнь.

— Эти — на помол, — говорила Клер, указывая. — Эти — на корм. Эти — не трогать без моего ведома.

— Понял, — кивал парень.

Маргарита подошла ближе.

— Как зовут? — спросила она.

— Пьер, госпожа.

— Пьер, — повторила она. — Если увидишь, что кто-то берёт больше, чем положено, или портит — сначала скажи Клер. Если Клер нет