Разрушенная для дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Принц

Я чуть не рассмеялся.

Если бы ты знала, конфетка, что достаточно одного движения — и я сорву всё, разорву платье, ворвусь в тебя так, что ты забудешь имя, фамилию и даже то, зачем ты вообще родилась.

Но я — не зверь.

Я — тот, кто держит зверя на цепи.

Пусть цепь уже раскалилась от натяжения.

Её стон, её дрожь, её слабость — всё это теперь моё. Я впился в её шею языком, как отмечаю территорию, которую больше никто не посмеет тронуть. И когда мои пальцы сжали её грудь — не осторожно, а требовательно — она выгнулась от наслаждения.

Я прижал бедро между её ног — не как угрозу. Как напоминание. Чтобы она почувствовала, насколько влажна, насколько предана, насколько давно её тело выбрало меня, даже не зная моего имени.

— Ты течёшь так, что у тебя даже ножки мокрые… — сказал я, и мой голос сорвался. Не от желания. От ярости — на неё, на себя, на этот мир, где единственное, что может меня спасти, — это та, кого я готов уничтожить.

Она не ответила.

Но её тело за нее. Оно жарко молило.

И я вошёл пальцами. Не спрашивая. Не прося.

Потому что она уже сказала «да» — молча, дрожью, выгнутой спиной.

Я ввёл пальцы внутрь. Медленно. Глубоко.

И она застонала. Это первый честный звук, который она произнесла с тех пор, как очнулась в моей спальне.

«Прости, конфетка… Боль — это язык, на котором я учусь говорить с тобой. Прости, что пока не выучил грамматику», — задыхалось что-то внутри.

Её тело сжималось вокруг моих пальцев — не из страха, а из голода.

Она боялась.

Но даже в этом страхе — жажда.

Я вынул пальцы, поднёс ко рту и облизал.

Солёно. Горячо. Живо.

И в этом вкусе — вся её правда. Та, которую она прячет за «я не…», «прошу…», «не надо…». Дракон отозвался на её вкус, на её запах, на её право быть моей.

— Давай… — прошептал я, прижимая губы к её уху, — кончай. Покажи мне, как сильно ты моя.

Я не рычал.

Но дракон внутри вырвался — не в крике, а в дрожи, которая прошла по моей спине, когда я увидел, как её глаза закатились от наслаждения. Как её пальцы впились в обои, как её рот, наконец, издал тот самый звук — не стон, не крик, а разрыв.

Она кончила.

И в этот момент по моей шее вспыхнула чешуя.

«Тогда я научу тебя хотеть. Медленно. Больно. До тех пор, пока твоё тело не забудет, как дышать без моего имени в горле», — мысленно шептал я.

Она прошептала что-то о чешуе. Запнулась. Не смогла договорить. Ее глаза расширились. Она смотрела на меня пристально, словно пытаясь что-то увидеть.

И в этот момент я понял. Она видит. Сейчас она видит дракона, спрятанного внутри меня. А это значило, что дар проявился снова.

И я прижал лоб к её виску, задержав дыхание.

Потому что, если сейчас посмотрю в её глаза — я не удержусь.

Я войду в неё. И больше не отпущу.

Ни за корону. Ни за жизнь. Ни за душу.

Мне нужно остыть. Нужно вернуть себе контроль. А это не просто.

Путы отпустили ее руки, а я смотрел на ее обнаженное тело. Еще горячее от ласки.

Она стыдливо пыталась надеть платье. Ее щеки горели, а она старалась не встречаться со мной взглядом, словно она случайно оступилась, словно нас с ней ничего связывать не должно. Ее дрожащие руки щелкали застежками. Она все время отворачивалась от меня, словно боясь встретиться взглядами.

Я знал, что ей ужасно стыдно. Что страсть схлынула и остался лишь голый, неприкрытый стыд, заставляющий ее плечи приподниматься, отворачиваясь от меня.

Она села в кресло и свернулась калачиком, обнимая себя обеими руками. Я вышел из комнаты, понимая, что мне нужно остыть. Я старался не думать о ней.

«Я сумел остановиться, — пронеслось в голове, когда я прислонился лбом к холодной стене. — Значит, это не так страшно, как описывал отец. Не так неизбежно. Значит, просто нужно не терять над собой контроль. А ведь я был так близок к тому, чтобы взять ее. Но нет. Я оказался сильнее древней магии!».

Наверное, стоило бы гордится, но я не хотел. Я хотел ее. Желание никуда не исчезло. Оно… оно просто усилилось.

Глава 52

Талисса

Тишина после него была хуже боли.

Потому что боль — она кричит. А тишина — шепчет. Она вползает в уши, обвивается вокруг шеи и говорит: «Ты позволила этому случиться. Ты даже не просила остановиться».

Я сидела в кресле, свернувшись в комок, как зверь, прижавшийся к стене логова, в которое его втолкнула сила сильнее страха. Колени упирались в грудь, локти — в бока, пальцы впивались в собственные предплечья до крови. Не от страха — от ярости. Ярости к себе. К телу, которое не молчало, когда должно было. К горлу, которое не смогло выдавить «нет», хотя совесть и гордость шептали его каждую секунду.

Стыд жёг.

Не как пламя — как кислота, выжигающая изнутри. Он не прощает. Он записывает. Каждый стон, каждое выгибание спины, каждый мокрый след между ног — всё теперь выгравировано в моей плоти, как клеймо.

Я не плакала.

Слёзы — для тех, кто ещё верит, что кто-то их услышит.

А я знала: здесь слушает только он. И только чтобы использовать.

Мои пальцы дрожали. Не от страха. От отвращения к себе.

Но тело помнило. Оно помнило тепло его пальцев, жар его дыхания, ту сладкую боль, что вырвалась из меня без разрешения.

Я закрыла глаза. Хотела провалиться сквозь пол. Хотела умереть. Хотела, чтобы всё это оказалось сном, от которого можно проснуться в паспортном столе, с телефоном в руках и серебристой иномаркой за окном…

Мысли уносили меня в серый, скучный мир: паспортный стол, Виталик в серой футболке: «Это вы такси заказывали? Ну, садитесь!», телефон в руке, утро, где «страшно» — это только пробки и опоздание.

Но вместо этого