Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен
Марью потянуло к двери.
Она успела упереться ногами в пол, но рывок оказался сильнее прежнего. Не мягкое напоминание обряда, не лесное упрямство, не та почти терпеливая сила, которая раньше не позволяла им разойтись. Это было другое. Чужое. Властное. Как рука, схватившая не за запястье, а за саму волю.
— Да чтоб тебя, — выдохнула Марья и вцепилась пальцами в край стола.
Стол заскрипел, но выдержал. Нить дёрнула снова.
Марью сдвинуло на шаг.
Доски под её ногами холодили ступни. Дверь впереди темнела низким прямоугольником, и Марье вдруг показалось, что за ней не лес, не мшаный холм, не ночь. Там ждала яма, уходящая глубоко под корни, и кто-то терпеливо держал её открытой.
— Невеста должна выйти, — повторил голос.
— Невеста должна сначала согласиться, — прорычала Марья. — А я, как видишь, занята отказом.
Нить дернулась так сильно, что край стола выскользнул у неё из пальцев.
Велеслав шагнул к ней, но остановился раньше, чем коснулся руки. На миг его ладонь зависла рядом с её локтем — и не опустилась. Он запомнил. Даже сейчас, когда ночь давила на стены, а чужой зов тянул её к двери, он не схватил Марью без спроса.
Вместо этого он поймал саму нить. Пальцы легли на тёмно-зелёную связь между их запястьями. Свет вспыхнул, взметнулся по его руке, и Велеслав коротко вдохнул сквозь зубы.
Марья увидела.
— Больно?
— Терпимо.
— У вас, лесных, это значит «сейчас рука отвалится»?
— Нет.
— Уже легче. Почти поверила.
Нить снова рванула. Велеслав сжал её крепче, но чужая тьма не отступала. Наоборот, будто почувствовала сопротивление и потянула сильнее. Дверь задрожала. На косяках светлые знаки вспыхнули ярче, один за другим, но под ними начали проступать тёмные прожилки, похожие на мокрые корни.
Избушка загудела. Половицы перед дверью поднялись, складываясь в невысокий порог-щит. Сундук в углу сам придвинулся ближе, подпёр стену. Печь, совсем недавно погасшая, вдруг выплюнула из золы серую искру, и по потолочным балкам побежали тонкие линии защиты.
Дом дрался за них. Сварливый, упрямый, вредный дом, который ещё вечером укорачивал лавки и выдавал одну ложку на двоих, теперь стоял против того, что звало снаружи.
Марья резко сглотнула.
— Дом, — сказала она напряжённо, — если выживем, я признаю, что ты не худшая недвижимость в моей жизни.
Избушка скрипнула так, будто просила отложить благодарность до победы.
Велеслав удерживал нить, но темнота ползла дальше. По его пальцам уже поднимались тонкие чёрные полосы, как следы от ледяных трав. Лицо оставалось спокойным, слишком спокойным, и именно поэтому Марья поняла: долго он так не выдержит.
— Разрешишь помочь? — спросил он.
Она даже в этой давящей темноте успела бросить на него злой взгляд.
— Если сейчас начнёшь благородничать, я сама тебя укушу. Помогай.
— Я уже помогаю.
— Тогда помогай полезнее.
На этот раз уголок его губ не дрогнул. Он был слишком сосредоточен. Из-под его ладони по нити пошла лесная сила — глубокая, тёмно-зелёная, пахнущая корой, мхом и сырой землёй. Она встала против чужого зова, как корень против топора.
Марью потянуло меньше, но не отпустило.
Холод всё ещё шёл по руке. Зов не просто тянул тело — он пытался убедить. Выйти. Открыть. Сделать шаг. Ведь она уже связана. Ведь она уже названа. Ведь невеста должна.
Марья вдруг разозлилась так сильно, что страх отступил.
— Никому я ничего не должна, — сказала она сквозь зубы.
И в этот миг поняла.
Обережный венок был её. Узлы были её. Травы были её. Чужие руки могли украсть вещь, подложить её в круг, обмануть древний закон. Но сама основа связи всё равно цеплялась за то, что сделала Марья. За её узлы, её дыхание, её травы, её след.
Значит, спорить с нитью можно было не только силой Велеслава. Можно было спорить своим.
— Держи, — сказала она.
— Что?
— Нить. И не отпускай, даже если я начну выражаться.
— Ты уже начала.
— Значит, не отвлекайся.
Она резко потянулась к корзине. Нить тут же дёрнула её к двери, но Велеслав удержал. Марья почти упала на колено, схватила корзину и вывернула из неё верхний слой трав на пол.
Полынь. Рябина. Зверобой. Красная нить в маленьком мотке. Соль в берестяной коробочке.
Пальцы дрожали от холода и злости, но Марья действовала быстро. Она вытащила полынь, сжала её в кулаке, раздавив сухие листья. Горький запах сразу ударил в нос. Потом взяла щепоть соли и рассыпала вокруг своего запястья, прямо по коже, по зелёно-чёрной нити, по месту, где чужой зов пытался стать её волей.
Нить зашипела. Не голосом, а светом.
— Не нравится? — прошептала Марья. — Потерпишь.
Она зубами откусила конец красной нити, обмотала её вокруг запястья поверх тёмной брачной петли. Раз. Второй. Третий. Узел затянула большим пальцем, быстро, крепко, как вязала обереги с детства. Не красиво. Не по-праздничному. Зато по-настоящему.
Велеслав смотрел на её руки.
— Что ты делаешь?
— Возвращаю своё.
Голос снаружи стал ниже:
— Невеста должна выйти.
— Невеста никому ничего не должна, — ответила Марья. — Особенно мокрым незнакомцам за дверью.
Она взяла ещё щепотку соли, приложила полынь к нити и накрыла всё красной вязью.
Слова пришли сами. Не древние, не лесные, не Ягины. Простые. Домашние. Такие, какими защищают порог, ребёнка от дурного сна, корову от сглаза, собственную душу от чужих рук.
— Чужое — вон. Моё — при мне.
Нить вспыхнула. Сначала зелёным — резко, ярко, почти больно. Потом поверх зелени прошёл красный свет, тонкий и горячий, как уголь под золой. Он не сжёг брачную связь, не разорвал её, но обвился вокруг тёмной прожилки и сдавил.
Чужой зов взвыл. Не снаружи. Внутри стен.
Избушка ответила таким глухим скрипом, будто всем своим старым телом навалилась на дверь.
Велеслав снова сжал нить, но теперь его сила легла не против Марьиной, а рядом. Зелёный лесной свет и красная человеческая вязь сошлись в одной точке, где темнота пыталась удержаться.
Темнота дрогнула.
Марья почувствовала, как холод отпускает руку. Не исчезает полностью, но перестаёт командовать. Нить больше не тянула её к двери. Она пульсировала двойным светом — зелёным и красным, живым и упрямым.
Марья медленно выпрямилась. Нож лежал на полу рядом, травы рассыпались под ногами, волосы выбились из-под платка, рука болела так, будто её тянули из сустава. Но она стояла
