Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
Её рука, освобожденная от варежки, скользила по рулонам.
Шершавое серое сукно. «Скучно. Корпоративная мышь».
Зеленое, цвета болотной тины. «Тоска и уныние».
Темно-синее, добротное.
Она задержала руку. Надежно. Скромно. В таком её примут за зажиточную вдову или экономку при богатом доме. Это безопасно.
Но потом её взгляд скользнул дальше. В глубину полки, где лежал рулон, похожий на свернувшееся темное пламя.
Марина потянула край на себя.
Ткань развернулась тяжело, с глухим, богатым шелестом.
Это было фламандское сукно. Плотное, тяжелое, способное защитить от любого ветра.
Но цвет…
Это был не красный. Красный — это для девок на гуляниях.
Это был цвет густого, старого вишневого сока. Цвет церковного вина. Цвет венозной крови. Глубокий, сложный бордовый оттенок, который в полутьме казался почти черным, а на свету вспыхивал благородным, царским багрянцем.
— Огонь-ткань, — неожиданно уважительно проскрипел подошедший хозяин лавки (сам купец), отодвинув локтем ленивого приказчика. Он чуял деньги лучше, чем его холоп. — Только смелая баба такое наденет. Или боярыня высокого роду. Не слишком ли ярко для вдовы?
Марина приложила ткань к лицу, глядя в мутное медное зеркальце на прилавке.
Бледная кожа, темные глаза и этот глубокий, винный фон.
Она увидела в отражении не замученную беженку, а Королеву Зимы.
На белом снегу этот силуэт будет смотреться как вызов. Как знамя. Как капля крови на молоке.
«Синий — это чтобы спрятаться, — подумала она. — А я больше не прячусь. Я хочу, чтобы меня видели. Я — Черное Солнце в вишневой оправе».
— Яркость — это не грех, купец, — тихо сказала она, поглаживая плотный ворс. — Яркий цветок пчелу издалека манит.
Она повернулась к Дуняше, которая смотрела на ткань, открыв рот.
— Берем. Весь отрез.
— И тесьму, — добавила Марина, указывая на катушку золотного галуна — тусклого, не кричащего золота. — Пустим по вороту и рукавам. Золото на вишневом… Это будет выглядеть не «богато». Это будет выглядеть царственно.
Она высыпала на прилавок серебро. Тяжелые, холодные монеты легли на теплое вишневое сукно.
Это была цена хорошей коровы, отданная за право не быть серой мышью.
— Режь, купец. И не жалей. — Марина отсчитала деньги, не дрогнув.
Дальше они нашли мастерскую портного.
Мастер Изяслав — сухой, желчный старичок в очках с треснутой линзой, похожий на нахохлившегося кузнечика — долго смотрел на ткань. Потом на Марину.
— Шубу крыть будем? Или летник шить, до пят? — спросил он скрипуче.
Марина достала кусок бересты и уголек.
— Нет, мастер. Мы будем шить телогрею. Но по-моему.
Она набросала эскиз прямо на бересте.
Это был не традиционный «мешок» (широкий балахон, скрывающий фигуру). Это был гибрид русского опашня и делового жакета.
Приталенный силуэт. Узкие рукава (чтобы удобно было работать у печи, не макая манжеты в соус), расширяющиеся только к кисти. Высокий воротник-стойка, чтобы закрыть шею от сквозняков и любопытных глаз.
Изяслав снял очки, протер их полой рубахи.
— Так не носят, — заявил он категорично, тыча пальцем в рисунок. — Баба должна быть как копна. Чтоб тепло, и чтоб брюха не видно, и чтоб солидно. А тут? В обтяжку? Срамота. Все прелести наружу.
— Я не баба, мастер, — жестко сказала Марина, глядя ему в подслеповатые глаза. — Я — Хозяйка Кофейни. Я — лицо своего дела. Мне нужно, чтобы было удобно работать, а не только на лавке сидеть. И мне нужно, чтобы меня узнавали за версту.
Она положила на стол монету сверх цены — «за вредность».
— Шей, Изяслав. Или я пойду к немцам в слободу. Они, говорят, к новизне охотнее.
Старик вздохнул, сгреб монету костлявой рукой и взял мел.
— Ох, грехи наши тяжкие… Талию, говоришь, делать? Ну, вставай на мерку, «лицо». Ужму тебя так, что дышать через раз будешь. Но красиво будет, врать не стану. Сукно больно хорошее… Жалко портить.
Глава 4.4
Запах золота
Финальным аккордом стал Москательный ряд.
Здесь пахло так, что с непривычки кружилась голова. Не сыростью и кожей, а далеким, сказочным Востоком. Острый перец, сладкая, дурманящая корица, терпкая гвоздика, шафран.
Каждый вдох здесь стоил денег.
Марина подошла к лавке знакомого торговца (того самого, что продавал ей перец для «Зверобоя»).
Мужик, увидев её, расплылся в улыбке. Он уже слышал, что «бешеная вдова» творит чудеса, и жалел, что в прошлый раз продал ей перец так дешево.
— Гвоздика есть? — спросила Марина, вдыхая аромат.
— Есть, матушка. Индийская. Дорогая, страсть. На вес золота идет.
— Сыпь. Золотник*.
(Золотник — 4,2 грамма).
— И имбиря сухого. И перца душистого, того, что «ямайским» кличут (или просто «круглым»).
Дуняша с трепетом складывала крошечные, драгоценные пакетики в кошель.
В голове Марины щелкал калькулятор. Это были инвестиции в «Рождественский Эксклюзив». Пряности стоили безумно дорого, но они окупятся сторицей.
Пряник без гвоздики — это просто сладкий хлеб.
А пряник с гвоздикой, корицей и имбирем — это Магия Рождества. Это вкус праздника, за который люди готовы платить любые деньги, лишь бы почувствовать радость посреди темной зимы.
Они возвращались домой, нагруженные свертками.
Марина шла по грязной улице, скользя валенками по ледяным колдобинам, но чувствовала себя иначе.
В её голове уже сложился образ.
Не серая мышь в заячьем тулупе.
А строгий, хищный стан в вишневом сукне. Высокий ворот, подпирающий подбородок. Золотая искра галуна на манжетах. Собранные волосы. Прямая, как струна, спина.
Образ женщины, которая не просит милостыню, а диктует условия.
— Скоро, Дуняша, — сказала она, вдыхая морозный запах городского дегтя и дыма. — Скоро мы будем выглядеть так, что сам Воевода шапку ломать начнет, еще не успев войти.
— Он и так снимает, матушка, — хихикнула Дуняша в варежку. — Как входит — сразу шапку долой.
— То из вежливости, дурочка. Или от жары, — усмехнулась Марина, щурясь на холодное солнце. — А будет — от восхищения.
Она толкнула калитку своего двора. Над входом висел черный круг. До Рождества оставалось всего ничего. И Марина собиралась встретить его во всеоружии.
* * *
Сочельник опустился на город плотной синей шапкой.
В большинстве домов сегодня пахло пресным сочивом (вареным зерном с медом) и рыбой — пост еще держал людей за горло ледяной рукой, хотя ожидание праздника уже вибрировало в морозном воздухе.
Но в кофейне пахло иначе.
Здесь пахло не смирением. Здесь пахло магией, пожаром и восточным базаром одновременно.
Марина стояла у устья печи. Лицо её раскраснелось от нестерпимого жара, рукава старой рубахи были закатаны до локтей.
Перед ней, прямо на красных углях, стоял чугунный казанок.
Внутри происходило таинство.
— Матушка! — взвизгнула Дуняша, с ужасом заглядывая через
