Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях - Инесса Голд

Процесс эпиляции в условиях средневековья напоминал пытку инквизиции. Я варила карамель, остужала её и с диким криком сдирала с ног лишнюю растительность. Дуняша, помогавшая мне, каждый раз взвизгивала и закрывала глаза.

— Ты сдираешь кожу! — пищала она. — Это же больно! Зачем⁈

— Я сдираю шерсть, Дуня. Я не хочу быть как папа после тоника. Я хочу быть шелковой.

После ног настала очередь лица.

Косметички у меня не было. «Летуаль» еще не открылся. Пришлось импровизировать.

Я растерла в пыль уголек — для смоки-айс и жесткого контуринга скул.

Мел, просеянный через шелковый платок, стал пудрой и хайлайтером.

Свекольный сок, который я выпаривала два часа до состояния густого сиропа, превратился в тинт для губ и щек.

Я села перед осколком зеркала.

— Ну что, Варя, давай прощаться, — шепнула я отражению.

Я начала рисовать.

Скулы — острее. Нос — тоньше (игра света и тени). Глаза — глубже, хищнее.

Я так сосредоточилась, представляя себе образ роковой графини, что не заметила, как кончики моих пальцев начали слабо светиться. Угольная пыль ложилась на кожу не просто как грязь, а как тень. Она словно вплавлялась в лицо, меняя черты.

Это была уже не косметика. Это был легкий морок. Иллюзия.

Когда я закончила, из зеркала на меня смотрела незнакомка. Холодная, надменная, пугающе красивая.

— Ох… — выдохнула Дуняша, заглядывая через плечо. — Ты похожа на ведьму. Красивую, но страшную. Если бы я тебя встретила в лесу, я бы убежала.

— Отлично, — я улыбнулась, и «графиня» в зеркале хищно оскалилась. — Значит, Граф тоже захочет убежать. Но не сможет.

* * *

Одевание заняло час. Это было не облачение в платье, это было надевание боевой брони.

Сначала — белье. Комплект «Вдова на охоте», перешитый в черный цвет. Он сидел как вторая кожа, поднимая и фиксируя все, что нужно.

Потом — платье.

Черный шелк, переливающийся серебром, тек по телу, как жидкий металл. Спереди оно было глухим, закрытым под горло, с длинными рукавами. Строгость монахини.

Но стоило мне повернуться…

Спина была открыта. Полностью. До самого копчика, где начиналась драпировка. Это был вызов. Это был скандал.

А разрез… При каждом шаге тяжелая ткань распахивалась, открывая ногу, обутую в черную туфельку (старую, но обшитую бархатом), и тут же прятала её обратно. Игра в «покажу — не покажу».

— Это шедевр, — прошептал Жак, вытирая слезы рукавом. — Я могу умереть счастливым. Я создал монстра.

— Ты создал икону, Жак.

Я надела маску. Черное кружево закрывало только глаза, оставляя открытыми губы. Ярко-алые, влажные, манящие.

Последний штрих — аромат.

Я отвергла «Грешную вишню». Граф знал этот запах. Он ассоциировался у него с позором в бане.

Я взяла маленький флакон. Спирт, мята и капля полыни.

Я нанесла каплю на запястье и за уши.

Запах был холодным, горьким, отрезвляющим. Запах недоступности. Запах «не влезай — убьет».

— Идеально, — резюмировала я.

Я взяла черный бархатный мешок. В нем лежала коллекция «Императорский соблазн» для Губернаторши. Мой билет в свободную жизнь.

* * *

Во дворе нас ждал лимузин. То есть, телега.

В темноте, под светом луны, она выглядела почти прилично. Черная краска скрывала убогость, бархатный полог придавал загадочности.

Кузьмич восседал на козлах. Он был в ливрее (которая трещала по швам на его широкой спине), в цилиндре и трезв как стеклышко. Выражение лица у него было такое, словно он везет не дочь, а ядерную боеголовку.

— Готова, доча? — спросил он, не поворачивая головы, чтобы не уронить цилиндр.

Я вышла на крыльцо.

Ветер подхватил подол платья, обнажив ногу. Лунный свет скользнул по шелку, заставив его вспыхнуть серебром.

Я посмотрела на небо. Там, среди звезд, висела полная луна.

— Ну что, Графиня де Ланская, — сказала я себе. — Твой выход. У тебя есть время до полуночи. Потом магия рассеется, карета превратится в тыкву, а ты — в должницу с перерезанным горлом. Не облажайся.

Я глубоко вздохнула, загоняя страх поглубже, под корсет.

— Поехали, папа. Во дворец.

Я забралась в черную телегу. Кузьмич хлестнул вожжами. Экипаж дернулся и, скрипя рессорами, покатил в сторону сияющего огнями центра, где решалась моя судьба.

Операция «Принцесса» началась.

Глава 24

Операция «Принцесса»

Если вы думаете, что поездка на бал — это шампанское, легкое волнение и предвкушение чуда, то вы никогда не ездили в крашеной телеге, замаскированной под катафалк.

Наш «элитный трансфер» трясло так, словно у него была эпилепсия. Рессор не было. Амортизаторов не было. Были только мои нервы, натянутые, как струны на гитаре, и колеса, пересчитывающие каждый булыжник на дороге.

Внутри пахло не французским парфюмом, а свежей олифой, сажей и стрессом.

Я сидела, вцепившись побелевшими пальцами в борта, и молилась, чтобы моя прическа не встретилась с потолком. Бархатная портьера, изображающая шторку на окне, предательски отклеилась и теперь хлестала меня по лицу на каждом повороте. Пришлось прижать её локтем, приняв позу «загадочная дама с радикулитом».

— Но, залетные! — донеслось с козел. — Эх, прокачу с ветерком, мадам!

Голос Кузьмича был бодрым. Слишком бодрым для человека, который еще вчера был мохнатым.

— Папа! — прошипела я в щель. — Ты не ямщик на тройке! Ты — элитный драйвер. Молчи и делай лицо кирпичом. И ради бога, не смей плеваться через плечо! Это не по фэншую, это по-деревенски!

— Понял, — буркнул он. — Лицо кирпичом. Плевки внутрь.

Мы подъехали к дворцу.

Здесь царил хаос, именуемый «светской жизнью». Очередь из карет растянулась на версту. Вокруг сияло золото, блестели гербы, ржали породистые жеребцы, которые стоили дороже, чем моя жизнь и почки всех моих родственников.

И тут в эту ярмарку тщеславия вкатился наш черный ящик.

Лошадь (одолженная у соседа за банку мази от геморроя) выгляделая уныло, но в темноте сошла бы за готическую. Телега скрипела, как потерпевшая, но черный цвет придавал ей зловещий шарм.

Лакеи у парадного входа замерли.

Они видели многое: пьяных гусар, кареты в форме лебедей, даже медведя на цепи. Но черный гроб на колесах ввел их в ступор. Они не знали, что делать: гнать нас в шею или звать священника.

— Тпррру! — скомандовал Кузьмич и натянул вожжи.

Телега встала.

Отец спрыгнул с козел. Ливрея на спине треснула с тихим, печальным звуком, но он не подал виду. Он поскользнулся на лошадином «сюрпризе», но гениально превратил падение в глубокий, театральный поклон, распахнув дверцу.

— Прошу, Ваше… это… Сиятельство! — гаркнул он так, что у соседней лошади дернулся глаз.

Наступил момент истины.

Из темноты кареты появилась Нога.

Та самая. В черной туфельке, обшитой бархатом.