Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях - Инесса Голд

Та самая, на которой возили сено, навоз и мои амбиции.

— Это не «Бентли», — констатировала я, обойдя транспортное средство по кругу. — Это даже не «Лада Седан». Это позор.

— Обить шкурами? — предложил Кузьмич, почесывая свежевыбритый подбородок. — У нас шерсти мешок остался. Будет мохнатый возок. Тепло.

— Папа, мы не йети и не полярники. «Мохнатый трактор» оставим для зимней коллекции. Нам нужен люкс. Черный глянец.

В ход пошли сажа, олифа и остатки магии убеждения. Мы красили телегу полдня. Черный цвет скрыл трещины и гниль, придав конструкции зловещий, но стильный вид.

С верхом пришлось повозиться. Жак нашел старые бархатные портьеры (кажется, из того же сундука, что и мое первое платье) и соорудил балдахин.

— Выглядит как катафалк для вампира, — оценила Дуняша.

— Идеально, — кивнула я. — Мрачно, готично, дорого.

Кузьмич тут же приступил к тренировкам. Он надел сюртук с чужого плеча, нацепил цилиндр, найденный на помойке, и попытался изобразить поклон. Вестибулярный аппарат, отвыкший от трезвости, дал сбой. Отец качнулся и рухнул в свежепокрашенную телегу, оставив на борту отпечаток своей физиономии.

— Творческий штрих, — вздохнула я. — Скажем, это авторский дизайн.

* * *

Вечером я отправилась к мяснику. Точнее, к его жене.

Матрена встретила меня как родную. Она сияла. Ее новый бюст (спасибо нашему пуш-апу) гордо вздымался над прилавком, затмевая собой окорока. Муж, судя по блаженной улыбке, ходил вокруг нее кругами.

— Спасительница! — зашептала она, затаскивая меня в подсобку. — Иван-то мой… Вторую молодость переживает! Подарками задарил!

— Рада за вас, — улыбнулась я. — Матрена, мне нужна помощь. Ткань. Но не простая. Мне нужен шелк. Такой, чтоб при одном взгляде на него хотелось согрешить.

Матрена подмигнула.

— Есть такое. Иван давеча обоз перехватил… Контрабанда из Китая. Хотел на портянки пустить, ирод, да я не дала.

Она открыла сундук.

У меня перехватило дыхание.

Это был не просто шелк. Это была жидкая ночь. Ткань струилась, переливалась от черного к глубокому серебру, словно в ней запутались звезды.

— Сколько? — спросила я, понимая, что денег у меня не хватит даже на носовой платок из этого чуда.

— Бери, — махнула рукой Матрена. — Но с уговором.

— Каким?

— Ты мне… еще тех шариков для ванны принесешь. Шипучих. И мазь ту, мятную. А то у нас ночи жаркие, охлаждаться надо.

— Договорились. И вы, Матрена, будете первой, кто увидит мою новую коллекцию. «Императорский соблазн».

* * *

Мастерская превратилась в штаб.

Жак, увидев ткань, впал в экстатический транс. Он гладил шелк, прижимал его к щеке и бормотал что-то на французском (который он, оказывается, выучил по этикеткам от вина).

Я взяла уголек.

— Жак, забудь про кринолины. Забудь про турнюры. Мы шьем оружие.

Я нарисовала силуэт.

Это было платье, которое нарушало все законы физики и морали этого мира. Облегающее, как вторая кожа. С открытой спиной — до самого копчика. И с разрезом на бедре, который поднимался так высоко, что вызывал вопросы о наличии белья (оно было, и это было частью плана).

— Цвет — черный с серебром, — сказала я.

— Почему? — спросил Жак. — Вы же хотели красный?

— Красный — это страсть. А черный с серебром… Это напоминание.

Напоминание одному конкретному Графу о его магии. О его перчатке. О том, что он потерял. Подсознательная провокация. Психологическая атака.

— А маска? — спросил Жак.

— Кружево. Только на глаза. Губы должны быть открыты. Чтобы он смотрел на них и вспоминал… вкус мороженой рыбы.

* * *

Ночь была тихой и холодной.

Я сидела у окна, подшивая подол. Пальцы были исколоты, глаза слезились, но спать я не могла.

Вдруг пламя свечи дернулось и посинело.

В комнате стало холодно. Не промозгло, а морозно. На стекле, прямо на моих глазах, начали расцветать ледяные узоры. Папоротники, звезды, цветы.

Я медленно подошла к окну и выглянула на улицу.

В тени старого дуба, напротив нашего дома, стоял всадник.

Белый конь светился в лунном свете, как призрак. Всадник в черном плаще сидел неподвижно, глядя на мое окно.

Граф.

Он не прятался. Он просто стоял и смотрел. Это был не шпионаж. Это была… тоска? Или угроза?

Я прижала ладонь к холодному стеклу. Лед под моей рукой начал таять, оставляя мокрый след в форме ладони.

— Ты ждешь, что я сдамся, Саша? — прошептала я в темноту. — Думаешь, я испугаюсь и приползу просить защиты? Не дождешься.

Всадник шевельнулся. Конь всхрапнул, выпустив облако пара.

— Я шью себе броню, Волконский. И на этом балу ты сам подойдешь ко мне. Ты пригласишь меня на танец. И ты даже не поймешь, кто я, пока не станет слишком поздно.

Он развернул коня.

Без единого звука, словно видение, всадник растворился в ночи, оставив после себя лишь легкую поземку на сентябрьской траве.

* * *

Утро встретило меня запахом кофе (последние зерна, которые я берегла для особого случая).

Платье висело на манекене. Оно было совершенным. Оно было опасным.

Оставалось последнее.

Я взяла приглашение. Пустую графу «Имя гостя» нужно было заполнить.

Чернил в доме не было. Я вздохнула, взяла блюдце, смешала сажу из печи с каплей вишневого сока (символично, черт возьми). Обмакнула перо.

Рука дрогнула. Клякса упала на дорогую бумагу.

— Черт!

Но я не растерялась. Я превратила кляксу в изящную виньетку, завиток, похожий на лозу.

И вывела своим лучшим, отточенным на подписывании чеков почерком:

«La Comtesse Victoria de Lanskaya».

Я отложила перо.

— Ну что, Золушка, — сказала я своему отражению в темном стекле окна. — Феи нет. Крысы отказались превращаться в лакеев, сославшись на профсоюз. Придется все делать самой.

Операция «Принцесса» началась. И у меня был билет в один конец.

Глава 23

Платье Золушки

День Х начался с запаха жженого сахара и мужских слез. Плакал Жак.

— Барышня! — причитал он, стоя на коленях перед раскроенным черным шелком. — Это преступление! Это вызов общественной морали! Разрез до бедра! Видно же ногу! До… до самой души!

— Жак, — я меланхолично жевала корочку хлеба (нервная диета). — В этом мире душу ищут в глазах, а кошелек открывают при виде ног. Режь.

Он всхлипнул и чикнул ножницами. Пути назад не было.

Пока наш кутюрье страдал над «инженерным корсетом» (мы вшили туда столько китового уса, что можно было держать оборону крепости), я занялась собой.

Если ты хочешь продать лакшери, ты должна выглядеть как лакшери. А я выглядела как уставшая попаданка с недосыпом и маникюром, который помнил лучшие времена где-то в прошлой жизни.

— Дуня! — позвала я. — Тащи сахар и лимон. Будем делать меня гладкой.

— Варенье варить? — обрадовалась сестра.

— Нет.