Израненные альфы - Ленор Роузвуд

Я говорю себе, что это единственная причина, почему это меня трогает.

Напротив меня на одной из встроенных скамеек сидит Николай, прислонившись спиной к стене и подтянув одно колено к груди. За последний час он почти не шевелился, его глаз прикован к троице в гнезде с такой напряженностью, которая была бы тревожной, если бы я ее не понимал.

— Даже чудовище спит, — бормочет он достаточно громко, чтобы я услышал сквозь стук колес.

Я хмыкаю в знак подтверждения.

— Сомневаюсь, что он спит крепко. Одно неверное движение, и мы оба недосчитаемся еще пары частей тела.

Уголок рта Николая приподнимается, но его глаз не отрывается от гнезда.

— Она нечто особенное, правда?

Мне не нужно спрашивать, кого он имеет в виду.

— Это уж точно, — отвечаю я с честностью, которая удивляет даже меня. Должно быть, дело в позднем часе. Или в ритме поезда. Или в том факте, что мы все вместе направляемся в смертельную ловушку.

Николай наконец отрывает взгляд, чтобы посмотреть на меня.

— Ты правда думаешь, что у этого плана Ворона есть хоть чертов шанс сработать?

Я обдумываю ответ, наблюдая, как лунный свет мерцает внутри вагона, пока мы проезжаем через полосу мертвого леса.

— Нет, — признаю я. — Но это не самый худший план из тех, что я слышал. И не то чтобы у нас были варианты получше.

— Мы могли бы остаться на месте, — отмечает Николай.

Я фыркаю.

— Ты ее не знаешь, если думаешь, что это был вариант.

Он издает звук согласия.

— К тому же, упустить шанс посмотреть, как она перевернет мир этого мудака с ног на голову? Ни единого блядского шанса.

Лоб Николая слегка морщится, во взгляде мелькает понимание, которое исчезает достаточно быстро, чтобы я мог списать это на игру воображения.

— Ты вписался в это не только ради Ворона. Ради нее тоже.

Это не вопрос. Я все равно ощетиниваюсь, прищуривая глаз.

— Похоже, мы оба подкаблучники.

Губы Николая сжимаются в жесткую линию.

— По крайней мере, я честен в этом.

— Ага, — фыркаю я. — Типа ты сказал ей, что она твоя истинная пара.

Его лицо мрачнеет.

— Это другое.

— Чем? Ты творишь ту же херню, что и Азраэль. Хранишь секреты, принимаешь решения о том, что, по-твоему, для нее лучше. Мне кажется, это именно тот сценарий, из которого она пытается вырваться.

— Говорит альфа, который надел ебаный ошейник на шею Ворона.

Моя рука сжимает пистолет на коленях.

— Это для его защиты.

— И это оправдание тебе совсем не кажется знакомым? — тон Николая сочится ядом. — Но, что бы ни помогало тебе спать лучше.

Я подаюсь вперед, понижая голос до рычания.

— Послушай сюда, ты, стеклянноглазый кусок дерьма. Мне не нужны советы о жизни от того, кто бросил свою плоть и кровь, чтобы играть в полевого командира в гребаной пустоши.

— Видишь? — ухмыляется Николай, указывая на мое лицо. — Такие подколки — это причина, по которой я выбил твой грёбаный глаз.

Прежде чем я успеваю огрызнуться, сонное ворчание отвлекает нас обоих.

— Если вы двое не перестанете сучиться, я прикажу Рыцарю съесть вас обоих, а остатки скормлю псам пустоши.

Я бросаю взгляд в сторону и вижу Козиму: ее глаза все еще закрыты, она прижимается ближе к Ворону, который инстинктивно сжимает руку вокруг нее, продолжая крепко спать.

Мы с Николаем переглядываемся, между нами устанавливается временное перемирие. Наблюдая за ней, я чувствую, как часть напряжения уходит. Трудно поддерживать убийственную ярость, когда эта среброволосая загадка сонно сверлит нас сквозь полуприкрытые фиолетовые глаза.

— Прости, — бормочу я, слово кажется странным на языке.

Она издает пренебрежительный звук и зарывается обратно в Ворона, который бормочет что-то невнятное и притягивает ее ближе. Рыцарь шевелится рядом с ними, один синий глаз на мгновение приоткрывается, прежде чем снова закрыться. Все-таки не спит. Просто ждет.

Минуты тикают в относительной тишине, нарушаемой лишь ровным ритмом поезда и случайным скрипом древнего металла. Снаружи пустошь превращается в размытое пятно теней и лунного света, пограничные горы надвигаются все ближе с каждой милей.

Пистолет — это утешительная тяжесть. Одна из немногих констант в мире, который продолжает уходить из-под ног. Это, да еще тупая пульсация рубцовой ткани вокруг моего отсутствующего глаза под повязкой. Постоянное напоминание о том, как быстро все может пойти по пизде.

Спасибо мудаку, сидящему напротив меня.

Рассвет занимается над горизонтом, бледный свет просачивается сквозь щели в шторах. Когда колеса поезда начинают скрежетать, сигнализируя о скорой остановке, остальные начинают шевелиться. Сначала Ворон, затем Козима, протирающая глаза ото сна. Рыцарь встает немедленно, его движения плавные, несмотря на его массивные размеры. Только тогда Николай наконец расслабляет позу, потягиваясь и хрустя суставами.

— Доброе утро, — говорит Ворон, его голос все еще хриплый после сна. Он улыбается Козиме с таким неприкрытым обожанием, что мне приходится отвести взгляд. — Хорошо спалось, богиня?

Она кивает, убирая растрепанные серебряные волосы с лица.

— Лучше, чем я ожидала, — ее взгляд переходит на меня, оценивая мою позицию у двери с пистолетом на коленях. — Ты вообще спал, Гео?

Я пожимаю плечами.

— Много не надо.

Ложь, но безобидная. Это не мешает беспокойству промелькнуть на ее лице. Я не привык, чтобы кому-то, кроме Ворона, было на меня не наплевать.

— Нам стоит размять ноги, — предлагает Ворон, грациозно поднимаясь из гнезда, чтобы выглянуть в окно. — Поезд сделает короткую остановку для дозаправки. Двадцать минут, максимум.

Я сверяю время по своим часам — золотой колумбийский экземпляр, переживший войну в бункере какого-то богатого ублюдка.

— Солнце едва взошло. Ты уверен, что разгуливать тут безопасно?

Ворон кивает, уже натягивая сапоги.

— Станция заброшена, если не считать обслуживающий персонал. А им платят за то, чтобы они были слепыми.

Рыцарь нависает позади Козимы, когда она встает; из-за его габаритов вагон кажется внезапно тесным. Я замечаю, как он располагает свое тело — всегда так, чтобы находиться между ней и любой потенциальной угрозой.

Дверь. Окна. Мы.

Ворон, кажется, тоже это замечает; его взгляд скользит по массивному альфе, прежде чем он обращается прямо к нему:

— Рыцарь, будет лучше, если ты останешься рядом с поездом. Меньше шансов, что кто-то поднимет тревогу.

Ответное рычание Рыцаря негромкое, в нем нет особой угрозы. Скорее, неохотное согласие.

Я заставляю себя подняться, игнорируя протест затекших мышц, и проверяю оружие в кобуре.

— Давайте быстрее. Мне нужно отлить.

Холодный утренний воздух бьет наотмашь, когда мы выходим наружу — костляво-сухой, обещающий еще один палящий день, хотя земля еще не прогрелась. Станция оказывается именно такой заброшенной, как и обещал Ворон.