Израненные альфы - Ленор Роузвуд
Чума. Брат Азраэля. Тот самый Призрак, который доставил меня в комплекс Николая, как посылку под роспись. Сама мысль о нем меня бесит, но он мой лучший шанс получить ответы об Азраэле.
О том, почему он лгал.
О том, было ли что-то из этого настоящим.
Я делаю более долгий глоток вина. Приятного тепла недостаточно, чтобы заглушить всё, но оно немного сглаживает углы.
— А если нам не повезет? — спрашиваю я, озвучивая вопрос, который никто больше не хочет задавать.
Тяжелая тишина опускается на вагон, нарушаемая лишь размеренным ритмом поезда.
— Тогда будем импровизировать, — говорит наконец Гео. Его глаза встречаются с глазами Ворона, между ними проскальзывает понимающий взгляд. — Мы всегда так делаем.
Уголки губ Ворона слегка приподнимаются.
— Вопрос в том, — продолжает Гео, задумчиво изучая меня, — что ты будешь делать, если тебе не понравятся ответы на твои вопросы?
И это вопрос на миллион, не так ли? Что, если Азраэлю было все равно? Что, если это все было частью какой-то сложной игры, какой-то политической стратегии, которую я даже не могу начать понимать? Что, если я все это время была дурой?
— Не то, чтобы я об этом не думала, — бормочу я, поворачиваясь, чтобы посмотреть в окно на далекие горы и мертвые деревья, проплывающие в темноте. — О вероятности того, что Азраэль просто использовал меня. Я имею в виду, он принц из вражеских земель, — говорю я с сухим смешком, играя ножкой бокала. — Разыгрывающий перебежчика. Влюбляющийся в дочь самого влиятельного человека во всем Райнмихе. Я умею складывать два плюс два.
— Ты думаешь, он проник в Райнмих как сурхиирский шпион? — осторожно спрашивает Ворон. — Что он использовал тебя?
— А что еще? — я не могу скрыть горечь в голосе. Или боль.
Сколько бы раз я ни пыталась убедить себя, что есть другое объяснение, мой мозг просто не может придумать ничего, за что хотело бы зацепиться мое сердце. Остается только очевидное. Уродливая вероятность того, что Азраэль был шпионом, и наши отношения были ничем иным, как его способом делать то, что делали все остальные альфы до него.
Использовать меня.
— Ты в это не веришь.
Слова Николая прорезают тишину, вырывая меня из моих мыслей. Я поднимаю глаза и вижу, что он наблюдает за мной.
— О чем ты говоришь? — бормочу я.
— Ты можешь думать, что он предал тебя, — отвечает он, выражение его лица — камень и сталь, — но ты в это не веришь. Не там, где это важно.
Я ощетиниваюсь от его слов, раздраженная их точностью больше, чем чем-либо еще.
— Ты ничего не знаешь, — цежу я сквозь зубы, отворачиваясь.
— Нет? — бросает он вызов. Его голос понижается, смягчаясь чем-то опасно близким к сочувствию, когда он переходит на наш родной язык. — Venthrov vyn skavik.
Я стискиваю челюсти, моя хватка на бокале усиливается. Рыцарь тихо рычит, и я обуздываю свой гнев, хотя бы потому, что последнее, что нам нужно — это чтобы он разнес этот вагон в мою защиту.
Ворон хмурит брови, словно пытаясь понять смысл слов.
— Не могу сказать, что слышал это раньше.
— Это поговорка на старом вриссианском, — бормочу я. Это была одна из любимых поговорок моей матери. Но, конечно, Николай этого не знал бы, а я не в настроении переводить.
К счастью, никто из них не давит на меня. Даже Николай знает, когда держать рот на замке, полагаю.
Вино, мягкое покачивание поезда и события дня сговариваются, делая мои веки тяжелыми. Я зеваю, не утруждая себя тем, чтобы прикрыть рот. Манеры кажутся довольно бессмысленными, учитывая все остальное, через что мы прошли.
— Тебе стоит отдохнуть, — говорит Ворон, замечая мою усталость. — Завтра будет непросто.
Я киваю, отставляя бокал в сторону, прежде чем свернуться калачиком ближе к боку Рыцаря, прижимаясь к его теплу. Жар его тела — желанный комфорт против холода, который просачивается сквозь металлические стены поезда, несмотря на все одеяла и подушки.
Ворон подвигается немного ближе, согревая меня с другой стороны. В другой жизни я могла бы оттолкнуть его или сказать, чтобы он отвалил. Вместо этого я позволяю ему, делая еще глоток вина и глубже погружаясь в гнездо из подушек между двумя альфами.
Пока я устраиваюсь, пальцы Рыцаря неуверенно касаются моих волос, прикосновение такое нежное, что почти неощутимое. Я поднимаю взгляд и вижу, что он изучает прядь моих серебряных волос, зажатую между пальцами. Затем он заправляет прядь мне за ухо.
Гео занимает позицию у двери, спиной к стене, пистолет на коленях. Режим часового, как всегда. Николай остается там, где был, лунный свет отражается в его затемненных очках, пока он смотрит на проплывающий пейзаж.
Я окружена альфами, но я никогда не чувствовала себя в большей безопасности.
Глава 12
ГЕО
Поезд громыхает по древним путям, каждый металлический стук о рельсы подобен тиканью гигантских часов, отсчитывающих время до того полного пиздеца, что ждет нас по ту сторону сурхиирской границы. Я ерзаю у стены, меняя позу в сотый раз за последние несколько часов. Жопа затекла, спина ноет, а кофе, который я пил ранее, остыл в кружке рядом со мной.
Но я не двигаюсь. Пока нет.
Даже с тем экстравагантным замком, который установил на дверь Ворон, я не доверяю персоналу — вдруг им станет любопытно, что за пассажиры стоят того целого состояния, которое он заплатил.
Люди жадны. А жадные люди становятся тупыми.
Фонари притухли, и их золотистое свечение делает все в купе мягче, чем есть на самом деле. Включая странную сцену передо мной.
Козима лежит, свернувшись калачиком в груде подушек, из которых Ворон устроил то импровизированное гнездо. Ночью она сменила позу, прижавшись к боку Ворона и уткнувшись головой ему в грудь. Его рука защитно лежит на ее талии, пальцы запутались в ее серебряных волосах даже во сне. А с другой стороны массивная рука Рыцаря образует вокруг нее защитный барьер. Даже во сне его металлические когти не полностью расслаблены, словно какая-то часть его остается настороже.
Омега и ее альфы. Ебаная сказочная хрень, вот что это.
Но прошло так много времени с тех пор, как я видел в этой богом забытой пустоши что-то, напоминающее покой. И еще больше времени с тех пор, как
