Выжить после апокалипсиса - Людмила Вовченко

пригладил колею, сгладил кочки и сделал двор аккуратней, чем любая метла.

Мира вышла на крыльцо и впервые за зиму позволила себе стоять, ничего не поправляя: просто смотреть. Речка под мостком дышала сквозь прорубь тёмным зеркалом. На верёвках под навесом висели вяленые хвосты рыбы, и от них тянуло спокойной зимой — без голода и без паники. Козы фыркали в сарае, перекликались поросята. Дом был полон звуков, которые означают «мы живём».

— Староста, — Пётр, весь в инею, поднял на плечо жердь, — крышу сарая подкинул, держит. Но сугроб на заветной стороне — как пух. Надо будет к полудню откинуть, пока не подмёрзло.

— Откидывай с перерывами, — отозвалась Мира. — Марфа поставит суп погуще. Сегодня работаем короткими рывками. И — воду греть для рук, иначе мозоли станут сколами.

— Сколы — это по моей части, — хмыкнул Яков. — Но не на руках.

Смех, быстрый и тёплый, пробежал по двору. Вера с Витой вынесли к тыну корзины с сушёными травами, накрытыми полотенцем, как младенцев. Лада и Настя тянули из «уголка» станок и уже спорили, какой узор на скатерть «на первый гром» — тонкий хмелёк или широкая волна.

Родион появился из дома с ящиком склянок и спокойно поздоровался со всеми сразу — не голосом, взглядом. На нём был грубый тулуп, ворот распахнут, снег пушинками сел на тёмные волосы. На секунду Мире захотелось встряхнуть эти пушинки — просто чтобы знать, как снег тает на чужих ресницах. Она дёрнула себя за рукав: держи руль.

— Сегодня проверим малышей, — сказал он. — У соседской девчонки кашель переходит с грудного — будем мягче, без героизма. И… — он посмотрел на Миру, — займёмся вашим локтем. Не спорьте. Знаю, где вы вчера приложились.

— Я не спорю, — ровно ответила Мира и улыбнулась — не как хозяйка, как женщина, у которой есть на кого положиться.

---

В полдень снег посинел от тени, как молоко, если его держать в синем кувшине. Врачебный «уголок» дышал теплом: лампа горела ровно, на столе — чистое полотно, рядом — таз с водой, в которой дрожали светлые круги. Родион смазал Мирин локоть бальзамом — тот лёг сладким запахом хвои и полыни, и от этого запаха зима, казалось, перестала скрипеть — зашуршала мягче.

— Сжимайте, — попросил он, обхватив её предплечье. — Не ради меня — ради сустава. Он любит уверенность.

— Суставы и люди, — шепнула Мира. — Одного поля ягоды.

— Люди — сложнее, — спокойно возразил Родион. — Но и благодарнее.

Он отпустил её руку, и ей вдруг стало пусто — как после работы, когда молот поставлен на место, а ладонь всё ещё помнит его вес.

— У нас на вечер собрание, — переключилась она на дело. — Распределим недели: коптильня, печь, валок, пряжа, малыши. И про ярмарку заговорим. Весной — свадьба. Я не хочу бежать, но хочу идти.

— Значит, пойдём, — просто сказал он, будто речь шла не о судьбе, а о тропе к валку.

---

Днём пришли они — те, кого зимой ждёшь с глухим недобрым чувством. С проверкой. Не много: женщина в синим полукафтане с нашитым уездным знаком и двое сопровождающих мужчин, держались прямо, лица — каменные, шаг — экономный. У ворот женщина окинула взглядом двор: задвижки крепкие, ленты не роскошь, а польза, коптильня без чада, на мостке перила. Взгляд задержался на «уголке» — лампа, склянки, чистый стол.

— Хозяйка Лемар? — голос сухой, но в нём не злость, а привычка властвовать.

— Хозяйка, — кивнула Мира, не снимая рукавиц. — Показывать будем по порядку. Людей по снегу гонять не станем. У нас правило: работа — не на показ, а на дело.

— Бумаги, — требовательно протянула та ладонь.

Мира достала тетрадь и листы — регистрация, осмотр Полины, запись об обмене и поставках. Женщина листала неторопливо; мужчина с ней отметил коптильню и сарай короткими кивками.

— Норматив взноса — в силе, — сказала чиновница. — Соль — два мешка к Покрову, мука — один, ткани — на уездные нужды. Новый пункт — медицина для окрестных. Покрытие — по запросу. Допуск есть у фельдшерицы Полины. У вас — «уголок» в порядке. Договор — продлять. Нарушений… — она подняла глаза, — нет.

— И не будет, — ответила Мира.

— Надеюсь, — сухо кивнула та и уже мягче добавила: — Хорошо держите дом. Редко вижу, чтобы «восстановительная» выглядела как дом, а не как склад.

— Мы ещё и смеёмся два раза в день, — вмешалась Марфа, ставя на стол чайник. — У нас это правило.

— Добавьте меня к списку, — неожиданно сказала чиновница, — на одну чашку.

Чай был горячий, и от него лицо её стало менее каменным. На прощание она коротко сказала:

— С весенней ярмарки пришлите учёт. И… — взгляд скользнул к Родиону, — лекарь, не геройствуйте. Здесь без вас будет хуже.

— Я знаю, — кивнул он.

Когда проверка ушла, Пётр шумно выдохнул:

— Ну и… люди. Чуть не рассыпал ложку в руках.

— У них тоже работа, — спокойно сказала Мира. — Пусть делают. Мы своё сделаем лучше.

— Запишем, — буркнул Яков. — «Мы — лучше».

---

Вечером дом собирался как оркестр: каждый занял место, инструмент настроен, дирижёр — колокол — молчит, и всем ясно, что играть. На столе — хлеб, уха, огурцы из осеннего бочонка. По лавкам разместились: Пётр с Яковом — рядом, спорами греют воздух; Вера с Витой — ближе к печке, там свет лучше; Лада, Настя — со станком, руки движутся, когда слушают; Савелий — у дверей, привычка стоять на сквозняке; Фёдор с мальчиком — ближе к «уголку», ребёнку так спокойнее. Родион — напротив Миры.

— Дела, — начала она. — Раз в неделю — общее дежурство по печи. Дым — ласковый, но глаз острый. Рыба — распорядок: два дня в вялку, третий — на стол. Коптильня — Савелий главный, Яков — глаза. Валок — Лев утром, Пётр — к полдню, я — проверка к вечеру. Пряжа — Лада и Настя ведут счёт: что на дом, что на ярмарку. Малыши — список к Родиону. Кто кашляет — не геройствует. Кто упрямится — записываю штрафом в «смешить дом» после ужина.

— Штраф принимаю, — отозвался Пётр. —