Выжить после апокалипсиса - Людмила Вовченко

— причина.

Слова легли в неё как тёплая вода в глиняный кувшин — не обжигая, а запоминая форму. Хотелось сказать что-то умное и ровное. Вышло простое:

— Останьтесь у нас. Не «врачом на час». Живите. С нами.

Он не ответил сразу. Улыбка ушла — не потому что стало плохо, потому что стало серьёзно. Он перевёл взгляд на дом, на ленты, на сарай, где ровно сопели поросята, на мостик, на валок, на печь, дышащую сном. И вернул взгляд ей:

— Я уже живу.

Никакой музыка не заиграла, ветер не сдул звёзды в кучку. Просто стало легче. Как становится, когда правильно подперёшь брусок — и пол не скрипит. Мира кивнула. Он кивнул. Этого было достаточно.

---

В «журнал дома» она записала много — уже в полутьме, при лампе Родиона:

«Сарай — каркас, крыша — половина, пол — глина. Полина — договор. Бинты, йод, лён, керосин — в хранилище. Форды — держат. Рыба — на вяление. Смех — два раза. Колокол — завтра семь. Ампула — в карман. Руки — не инструмент. Я — причина. Он — здесь».

Точку она не поставила. Вместо точки — легла. И спала — не от усталости, от права. Дом стоял. Ветер проверял узлы — ни один не сдавался. На периле мостка синяя лента шевельнулась — как будто сказала: «так и надо».

Глава 11.

Глава 11

Тёплый свет и первый снег с запахом дыма

Колокол позвал на рассвете — семь ударов, каждый ровный, как стежок на полотне. День вышел прозрачным и хрупким; воздух звенел, будто где-то над лесом натянули невидимую струну. На кромке полей лежала белая пудра — не снег ещё, а обещание снега, тонкий иней по траве и жердям. Поросята нюхали холод и фыркали с видом экспертов. Печь дышала густым теплом, и над домом стоял запах соломы, хлеба и дымка из коптильни — Савелий с Петром всю ночь подкармливали огонь влажными ветками, чтобы дым шёл мягкий, без горечи.

— Первое «белое дыхание», — сказала Марфа, выглядывая наружу. — Значит, сегодня — тёплая похлёбка, а не твёрдый характер.

— Твёрдый характер — на вечер, — отозвалась Мира и подтянула рукава. — Днём будем утеплять стену со стороны валка. Вера, Вита — тёплые тюфяки из соломы, обтянуть суровой тканью. Лада, Настя — узкие полотнища на окна, двойные. Савелий — досматривай коптильню. Пётр, Яков — задвижки на дверях сарая. Я — в хранилище и к Родионам: ставим постоянный уголок под лекарское.

— Уголок — это хорошо, — сказал Родион, появляясь в дверях с ящиком склянок. Волосы его были растрёпаны, но глаза — ясные. — Травы не любят «перекати-поле». Им нужен дом. Как и людям.

---

Лекарский уголок устроили у внутренней стены, где печь отдаёт тихое, не обжигающее тепло. Марфа принесла старый стеллаж; Яков выровнял ножки; Вера застелила полотно; Настя подписала бумажными ярлыками банки и бутыли аккуратным, «школьным» почерком. Родион разложил инструменты, как музыкант раскладывает смычки: каждый — на своём месте.

— Здесь будет лампа, — Мира поставила керосиновую на стол. — На стол — чистое, рядом — таз с тёплой водой. Если придут ночью — никто не будет бегать, как лиса по снегу.

— Будут приходить, — спокойно сказал Родион. — И не только наши.

Он говорил без мрачности, просто как о ветре. Миру это oddly грело: когда рядом человек, который не пугается работы, холод не такой острый.

— Руки, — попросил он вдруг.

Она удивилась, но протянула. Ладони — тёплые от печи, пальцы — шероховатые от верёвок и глины. Родион капнул каплю янтарного бальзама на хрупкую кожицу между большим и указательным пальцами и лёгкими, точными движениями втер. Аромат полыньи, хвои и чего-то медового поднялся, как тихая песня.

— Это «на потом», — сказал он. — Но лучше — «на сейчас». Руки у хозяйки — не инструмент. Руки — знамя.

— Знамёна у нас пока из грубой ткани, — ответила Мира, стараясь не смотреть на его губы, — но я за то, чтобы они были чистыми.

— Я за то, чтобы они были ещё и любимыми, — сказал он просто и отпустил её ладони так, будто вернул ей что-то важное.

---

До полудня дом шуршал трудами. Пётр с Яковом ставили задвижки — железо пело от молота глухо, по-зимнему. Савелий проветривал коптильню, проверяя дым — «дыми, но не чадей». Лев с подростками ставили вторую штору на окно у «садика» — ветви дичек чутко стучали по ткани, как пальцы по бубну. Вера и Вита таскали солому: строили тюфяки так ловко, словно всю жизнь шили облака.

Мира ходила, слушала, помогала там, где руки просили. Слышала — как дом учится держать тепло: щели затягивали паклей, верёвки затягивали узлы, печь держала голос ровным. Тепло стало не «жарким», а «надёжным».

К полудню на валке появился тонюсенький ледок — словно кто-то положил стекло на воду. Подростки, как водится, захотели проверить носком — ледок треснул, но не обиделся. В этот момент в проходе между тынами показалась знакомая фигура — девушка-подросток из соседней балки, та самая, что летом приносила вести с ярмарки. На руках она держала малыша — тёплая шапочка, красный нос, глаза мутные.

— Мира! — окликнул её Лев. — К тебе.

Девушка подбежала, выдыхая пар:

— Он горячий с ночи. Сухой весь. Плачет без звука. У нас… нет…

Дальше она уже не могла говорить — плакала сама, уткнувшись лбом в чужой дом.

— Сюда, — коротко сказала Мира и взяла малыша так, как берут горящую свечу — двумя руками, чтобы не дрогнул огонь.

— Родион! — позвала она, хотя он уже стоял рядом.

---

Лекарский уголок собрался мгновенно. Марфа принесла горячей воды; Настя — чистые тряпицы; Вера — одеяло. Родион работал без резких движений: проверил дыхание, горло, живот, заглянув в глаза светом лампы.

— Жар, обезвоживание, — сказал. — Сильного не вижу, лёгкий хрип есть. Надо сбивать плавно. Тёплая вода по ложке каждые десять минут, обтирания. Отвар малины — понемногу. И — чтобы мать дышала ровно: детям от этого легче.

— Я дышу, — шмыгнула девушка, и Мира улыбнулась ей так, словно улыбка — тоже лекарство.

— Дышишь, — подтвердила она. — А мы — рядом.

Мира сидела у края стола, поила ребёнка