Бракованная адептка драконьего куратора - Алекс Скай
Я посмотрела на его руку.
Перчатка. Чёрная. Серебряная линия у запястья. Закрытая метка.
Я могла отказаться. Это было бы разумно. Безопаснее. Тише.
Но сегодня весь зал услышал, что я не имею права танцевать с драконом высшей крови.
А право, которое не используют из страха, иногда становится просто красивой записью в протоколе.
Я вложила пальцы в его ладонь.
— Позволю, куратор Арден.
Его рука сомкнулась вокруг моей.
Спокойно.
Но метка под рукавом вспыхнула так, что мне пришлось удержать лицо неподвижным. Серая сила поднялась по запястью, дошла до серебряного кольца личной клятвы и остановилась, словно ожидая моего решения. Не рвалась к нему. Не тащила. Просто спрашивала.
Мой выбор.
Рейнард вывел меня в центральный круг.
Музыка стала глубже. Пары вокруг нас двигались плавно, безупречно, будто каждый знал эти шаги с рождения. Я не знала. Тело Иларии помнило основы — поклоны, повороты, положение рук. Но бальный танец драконьих родов был не просто танцем. В нём клятвенные линии зала отвечали на движение, проверяя пару: не на силу, не на близость, а на согласие ритма.
— Смотрите на меня, — сказал Рейнард тихо.
— А не на толпу, которая ждёт, когда я наступлю вам на ногу?
— Особенно не на неё.
— Я действительно могу наступить.
— Переживу.
Почему-то эта сухая фраза помогла лучше всякого красивого заверения.
Мы сделали первый шаг.
Потом второй.
Зал под ногами засиял тонкими линиями. У других пар свет был золотым, синим, красным, белым. У нас — серым и серебряно-чёрным. Сначала я испугалась, что он станет слишком ярким, выдаст то, что мы скрывали. Но свет не вспыхнул дугой, как в тренировочном зале. Он лёг ровно, спокойно, точно две разные линии признали границу друг друга и всё равно смогли идти рядом.
Рейнард держал меня уверенно, но не сжимал. В его движениях было столько контроля, что я сначала решила: он ведёт танец один, а я только следую. Потом поняла — нет. Каждый раз, когда я выбирала шаг сама, он не ломал движение, а подхватывал. Не тащил. Не прикрывал мою ошибку так, чтобы я исчезла. Просто давал место, в котором мой шаг мог стать частью общего ритма.
Это было опаснее прикосновения.
Потому что от этого хотелось довериться.
— Вы нарушили дистанцию, — сказала я негромко.
— Да.
— Сознательно?
— Да.
— Очень подробный разговор.
— Я пригласил вас на танец, а не на допрос.
— А я думала, у вас всё совмещается.
Он посмотрел на меня. В его глазах впервые за вечер мелькнуло что-то почти тёплое, но тут же исчезло.
— Иногда вы слишком легко забываете, что вокруг свидетели.
— А иногда вы слишком хорошо помните.
— Один из нас обязан.
Мы повернулись, и я увидела Селесту у края круга. Она стояла рядом с матерью — женщиной в белом золоте, такой же безупречной и холодной. Они не говорили. Только смотрели. И я вдруг поняла: Селеста сейчас не просто проиграла красивую сцену. Она увидела, что драконья сила Рейнарда не оттолкнула мою серую метку.
Зал тоже увидел.
Танец продолжался, а шёпот вокруг становился всё плотнее.
— Серый свет…
— Он не погас рядом с Арденом.
— Посмотри на круг.
— Не может быть.
— Морвейн этого не простят.
Я хотела сказать Рейнарду, что всё становится хуже. Но он и сам знал. Его лицо оставалось спокойным, а рука — уверенной, и только по напряжению в плечах я понимала: этот танец стоит ему дороже, чем кажется залу.
— Почему? — спросила я.
Он не сделал вид, что не понял.
— Потому что если позволить им публично назначить вам место, завтра это место внесут в правила.
Я замолчала.
Серый свет под ногами стал ровнее.
— И потому, — добавил он после короткой паузы, — что вы не просили защиты. Вы отстояли право стоять здесь. Я лишь признал уже существующий факт.
Это было совсем не признание в нежности.
И именно поэтому ударило сильнее.
Музыка вывела нас к дальнему краю круга, ближе к возвышению, где стояли ректор Тарс, магистры Совета и старшие представители родов. Ректор держал кубок, разговаривая с Северином Вейном. Он был в парадной мантии, рукава которой закрывали запястья почти полностью. Почти.
Когда он поднял руку, чтобы сделать знак одному из секретарей, ткань соскользнула.
На внутренней стороне его запястья я увидела знак.
Не академическую печать. Не личную метку ректора. Тонкий серебристо-тёмный символ, спрятанный под кожей так искусно, что обычный взгляд прошёл бы мимо: семь коротких линий, соединённых кольцом, и над ними — обломанное серое крыло, перечёркнутое золотой чертой.
Я уже видела его.
Не полностью. На краю старой страницы, которую дала магистр Сор. Там, у оборванной строки про спор семи родов, был почти стёртый оттиск: кольцо, семь линий и крыло, перечёркнутое знаком запрета.
Род, который предал пепельных драконов.
Или один из тех, кто поставил печать на их изгнании.
Шаг сбился.
Рейнард удержал меня мгновенно, не дав залу заметить.
— Илария?
Я не смотрела на него.
Смотрела на руку ректора.
Тарс почувствовал взгляд и медленно повернул голову.
Наши глаза встретились.
Он понял.
Знак на его запястье вспыхнул едва заметным золотым светом и исчез под рукавом.
Музыка закончилась.
Зал зааплодировал, но я слышала только собственную метку, которая под тканью горела серым предупреждением.
Рейнард наклонился ко мне, сохраняя видимость положенного поклона после танца.
— Что вы увидели?
Я ответила так тихо, что слова едва прошли между нами:
— Ректор не просто скрывает архивы пепельного крыла.
Я подняла глаза на возвышение, где магистр Тарс снова выглядел безупречно спокойным.
— Он носит знак тех, кто его предал.
Крыло, которого боялись
— Он носит знак тех, кто его предал.
Я произнесла это почти беззвучно, но Рейнард услышал.
Музыка закончилась, зал хлопал, пары расходились с центрального круга, вокруг снова поднимался привычный бальный шум — шелест тканей, негромкий смех, звон бокалов, светские фразы, в которых смысла было меньше, чем блеска. А между мной и Рейнардом стояло одно короткое признание, после которого всё великолепие зимнего бала стало похожим на декорацию, поставленную перед закрытой дверью.
Ректор Тарс стоял на возвышении и выглядел так же безупречно, как всегда. Бело-золотая мантия, спокойное лицо, мягкий наклон головы к собеседнику, рука снова скрыта рукавом. Если бы я не видела знак сама, могла бы решить, что мне померещилось от волнения после танца.
