Попаданка. Тайны модистки Екатерины. - Людмила Вовченко

либо хотят.

— А я хочу, чтобы он думал, — ответила Елизавета. — Это полезно для мужчин.

Поздно вечером, уже в тишине, Елизавета осталась одна в рабочей комнате. Свеча трепетала, тени плясали по стенам, на столе лежали эскизы: солнце для Екатерины, птицы, звери, маски, линии.

Она смотрела на них и чувствовала — впервые по-настоящему — что её прошлое и настоящее наконец-то не спорят, а разговаривают.

— Ну что ж, — тихо сказала она в пустоту. — Поехали, господа. Маскарад только начинается.

И где-то в глубине дворца, за толстыми стенами, будто в ответ, рассмеялась Екатерина — громко, свободно, предвкушая.

История делала вдох.

Глава 9.

Глава 9

Бал начинался задолго до того, как в залы хлынул свет, музыка и запахи духов.

Он начинался с тишины.

С той особенной, натянутой, почти звенящей тишины, которая бывает перед большим событием, когда дворец ещё не наполнен голосами, но уже живёт ожиданием. Когда зеркала в анфиладах отражают не людей, а предчувствие. Когда свечи зажигают не для света — для настроения.

Елизавета Оболенская стояла у высокого окна в отведённых ей апартаментах и смотрела на вечерний Петербург. Город под ней был другим — тяжёлым, влажным, строгим. Не тем нарядным и сияющим, каким он станет через час, когда экипажи выстроятся у дворца, а дамы, кутаясь в плащи, будут поднимать подолы платьев, чтобы не задеть ступени.

Она глубоко вдохнула.

— Ну что, — пробормотала она себе под нос, — если уж сгорать, то красиво.

Сестра мужа, Анна, сидела неподалёку и внимательно следила за ней поверх вышивания. За последние недели Анна изменилась не меньше самой Елизаветы: исчезла настороженность, ушла угрюмая сдержанность. Осталась внимательная, цепкая, живая женщина, которая впервые за долгое время чувствовала себя не приживалкой, а частью чего-то важного.

— Ты сейчас выглядишь так, будто собираешься на казнь, — заметила она спокойно. — А не на бал.

— В каком-то смысле это одно и то же, — хмыкнула Елизавета, не оборачиваясь. — Просто на балу казнят медленнее.

Анна усмехнулась.

— Ты слишком много думаешь.

— Это профессиональная деформация, — отрезала Елизавета. — Я без этого не умею.

Монашка — уже почти не монашка, а просто Марфа — стояла у туалетного столика и аккуратно перебирала флаконы, коробочки, кисти. В её движениях всё ещё была монастырская сдержанность, но глаза горели настоящим, живым интересом.

— Государыня велела передать, — сказала она, не поднимая головы, — что собачек приведут уже в залы. Она хочет, чтобы вы появились… эффектно.

— Разумеется, — сухо ответила Елизавета. — Куда же без эффекта.

Она подошла к зеркалу.

Отражение было… другим.

Нет, не красавица — она это знала и не обманывала себя. Но женщина, у которой появилась осанка. Взгляд. Собранность. Волосы уложены строго, но с тем самым изгибом у висков, который делал лицо мягче. Кожа — ухоженная, живая, не фарфоровая, а тёплая.

Платье — её собственный компромисс с эпохой. Всё по правилам, всё пристойно, но линии чуть чище, посадка точнее, ткань играет иначе. Не кричит — но заставляет смотреть.

— Ты стала другой, — тихо сказала Анна, глядя на неё через зеркало. — И это уже невозможно не заметить.

Елизавета встретилась с её взглядом.

— Вот это и пугает.

Музыка донеслась снизу — первые аккорды, пробные, ещё не для гостей. Дворец просыпался.

Бал ударил сразу — светом, движением, шумом.

Залы сияли. Свечи отражались в золоте лепнины, в зеркалах, в глазах. Маски — изящные, хищные, фантастические — превращали людей в символы: львы, птицы, мифические существа.

Фрейлины Екатерины входили, словно ожившая галерея образов.

Лебеди. Ночные бабочки. Луна в серебре. Пламя в оттенках граната.

И всё — её.

Елизавета шла медленно, рядом с Марфой, ощущая, как на неё смотрят. Не с вызовом, не с пренебрежением — с интересом. С удивлением. С тем самым любопытством, которое предшествует слухам.

— Это она? — шептали где-то сбоку. — Та самая Оболенская? — Не узнать… — Говорят, государыня в восторге…

Она делала вид, что не слышит.

Екатерина появилась не сразу — как и положено солнцу. Когда она вошла, зал будто выдохнул.

Императрица была в образе, который невозможно было спутать ни с чем: величественная, тяжёлая, сияющая. Но сегодня в ней было что-то ещё — озорство. Предвкушение.

И на её руках сидела маленькая белоснежная болонка с аккуратно подстриженной мордочкой и бантом.

Смех прошёл по залу волной.

— Посмотрите! — громко сказала Екатерина. — Даже мои собаки сегодня выглядят достойнее некоторых кавалеров!

Она заметила Елизавету сразу.

— Милочка! — воскликнула она, маня её рукой. — Подойдите же. Полюбуйтесь, что вы со мной сделали!

Елизавета склонилась в поклоне.

— Ваше величество слишком добры.

— Нет-нет, — отмахнулась Екатерина. — Я привыкла к лести. А это — чистая правда.

Она погладила болонку.

— Теперь они все требуют того же. Представляете? Вся псарня в бунте.

Смех усилился.

— Государыня, — спокойно ответила Елизавета, — красота всегда требует жертв. Даже среди собак.

Екатерина расхохоталась.

— Вот за это я вас и люблю. — Она наклонилась к фрейлине. — Видите? Не боится.

И в этот момент Елизавета почувствовала взгляд.

Не праздный. Не любопытный.

Пристальный.

Она медленно повернула голову.

Ржевский стоял у колонны, в маске волка. Высокий, спокойный, слишком уверенный для человека, который просто наблюдает. Его костюм сидел безупречно — тёмный, строгий, подчёркивающий фигуру. Серые глаза смотрели прямо на неё.

Уголок его губ дрогнул.

— Ну конечно, — подумала она. — Куда же без тебя.

Он сделал шаг вперёд.

— Госпожа Оболенская,