Вирджиния Кантра - Морская ведьма

Очень похоже на жуткое похмелье.

Он помнил, как сидел и смотрел в огонь, потягивая виски «Лафроэйг» пятнадцатилетней выдержки. Небо и язык наслаждались сладким дымным послевкусием, чудесный напиток согревал желудок и ласково обжигал горло. В нескольких футах от него на ковре валялся пустой стакан.

Должно быть, он выпил намного больше, чем полагал.

Оттолкнувшись от пола руками, он с трудом встал на колени. Перед глазами затанцевали разноцветные яркие мушки. Желудок подступил к горлу. Он, опустив голову, стол на четвереньках, жадно и глубоко дыша. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Немного придя в себя, он подполз к стакану. Не стоит оставлять его на полу. Нельзя, чтобы кто-нибудь его увидел. Он потянулся к стакану трясущейся рукой. И недоуменно уставился, не веря своим глазам, на темное пятно на манжете рубашки. Слишком темное для виски и слишком жирное для сажи…

Кровь?

От испытанного потрясения в голове у него прояснилось.

Неужели он порезался, когда падал? Может быть, именно поэтому голова трещала от боли, а в памяти сохранились какие-то рваные, бессмысленные и несвязные обрывки воспоминаний?

Он с трудом поднялся на ноги, раскачиваясь, как пьяный. Сердце заходилось в панике.

От резкого, пронзительного света в ванной у него закружилась голова. Вцепившись в край холодной фарфоровой раковины, чтобы не упасть, он принялся внимательно рассматривать себя в зеркале. Надо сказать, что выглядел он… нормально. Ладно, это явное преувеличение. Глаза у него покраснели и слезились, а лицо цветом напоминало остывший пепел в камине. Но он не был ранен. Кровь — если это была кровь — принадлежала не ему.

Он подставил дрожащую руку под кран. Вода намочила манжету рубашки, и раковина окрасилась красным. Пятно увеличилось в размере, ярко выделяясь на белой ткани.

О господи…

Так что же все-таки случилось? Почему он ничего не помнит?

В горле у него пересохло. Он проглотил две таблетки экседрина[11] и запил их стаканом воды. Потом еще одним. Несмотря на то что желудок в буквальном смысле разбушевался, его снедала невероятная, прямо-таки дикая жажда. Он страдал от обезвоживания. Опустив трясущиеся руки в раковину, он плеснул в лицо водой. Вода попала на рубашку, когда он поднял голову и уставился на свое отражение. Его глаза…

Что-то странное мелькало на самой периферии зрения и в уголках глаз. Как будто языки пламени облизывали лист бумаги, стремясь вырваться наружу. Как лицо, дрожащее и размытое за стеклом заброшенного дома.

По коже у него побежали мурашки, волосы на голове встали дыбом.

Он выругался. С ним все в порядке.

Он выключил свет, одним движением погрузив ванную в кромешную темноту.

Раздевшись и расшвыряв одежду, он неверными шагами заковылял к кровати.

Маргред откинула голову на спинку сиденья и устало прикрыла глаза. Калеб оставил ее в джипе перед гостиницей и строго-настрого наказал дождаться его. Собственно, она и не собиралась перечить ему. Ей казалось, что она не сможет пошевелиться, даже если захочет.

Впрочем, нельзя сказать, что она не задумывалась о том, что с ней сталось. Беспокойство и тревога не утихали ни на секунду. Но, подобно морской птице, запутавшейся в рыболовных сетях, она не видела, что еще можно сделать, чтобы спастись. Все ее усилия пропали втуне, лишив ее и без того немногих сил. Усталость и шок обрушились на нее и погребли под собой, а жалкое человеческое тело, в котором она оказалась, более неспособно было помочь ей. Маргред медленно погружалась в благословенное оцепенение и беспамятство.

И почти погрузилась. Но когда Калеб отворил дверцу со стороны водителя, она вдруг ощутила слабое, теплое и трепетное дыхание… облегчения? Узнавания? Признательности?

Он озабоченно нахмурился.

— С тобой все в порядке?

Он просто старается подбодрить и утешить, напомнила она себе.

— Да. Я немного устала.

И от его расспросов тоже. Устала от попыток заставить ее вспомнить то, что она старательно пыталась забыть. Делала вид, что забыла.

Запах, запах демона, который не спутаешь ни с чем — ни с запахом человека, ни с запахом моря, феи или эльфа.

Голод.

Боль.

Она очень хотела забыть. И посему расплывчатые, отрывочные воспоминания воспринимала как благословение, а Калеб — как досадную помеху. Он хотел знать правду.

Но только Маргред точно знала, что он ее не вынесет.

Калеб откашлялся.

— Вот, кстати, какая штука… У нас появилась одна маленькая проблема.

Бедное, измученное сердце замерло у Маргред в груди.

Маленькая проблема?

Маленькая, даже меньше той, что на нее из темноты совершенно неожиданно набросился демон? Что вместе со шкурой она лишилась собственной личности и бессмертия? Что ее ударили по голове и оставили в этом мире стареть и умирать?

— И что это за проблема? — полюбопытствовала она.

— В гостинице нет свободной комнаты.

Она непонимающе смотрела на него.

— У них все занято, — пояснил Калеб. — Честно говоря, я боялся, что так оно и будет. У них и было-то всего девять комнат для гостей, так что теперь, когда начался сезон…

Маргред пыталась уразуметь, что он такое говорит.

— Мне же нужно где-нибудь укрыться. Хотя бы на сегодняшнюю ночь.

Ее пещеры… Но в своем нынешнем состоянии она ни за что не сможет до них добраться. В теле человека, во всяком случае.

— Нет проблем, — откликнулся Калеб. — Я отвезу тебя домой — в дом моего отца. Моя сестра приютит тебя на ночь. Так что одна ты не останешься.

— Я не буду одна. Я могу быть с тобой.

Он решительно сжал губы.

— Это не самая лучшая идея.

— Почему?

— У меня только одна спальня.

Маргред по-прежнему ничего не понимала.

— У тебя есть кровать.

— Я не хочу воспользоваться твоей слабостью. Конечно, пару ночей я могу перекантоваться и на диване, но это не выход. В долговременной перспективе, во всяком случае.

— Как раз сейчас долговременная перспектива занимает меня меньше всего, — резко бросила Маргред.

Ответом ей послужило молчание.

— Тебе наверняка понравится моя сестра Люси, — сказал наконец Калеб. — Ее все любят. Кроме того, она может одолжить тебе что-нибудь из одежды.

Упоминание об одежде решило дело.

Или, быть может, ее покорила его всепобеждающая и искренняя доброта. Его стремление поступать как должно, делать все хорошо и правильно.

Маргред еще раз критическим взглядом окинула больничный наряд, который презентовала ей врач, — свободную блузку-балахон бирюзового цвета и широченные штаны, разрисованные пляшущими розовыми медвежатами.