Вирджиния Кантра - Морская ведьма

— Может быть, вам будет спокойнее, если начальник полиции Хантер выйдет из комнаты? — поинтересовалась доктор.

— Мне станет спокойнее и лучше, — буквально выплюнула Мэгги, — если я выйду из комнаты.

Калеб придерживался того же мнения. К несчастью, даже если Мэгги откажется от вагинального обследования, процедуру нельзя будет считать законченной.

Он повернулся к Донне.

— Сколько еще времени вам нужно?

Доктор нахмурилась.

— Оборудования для проведения компьютерной томографии у нас нет, но рентген я сделаю обязательно. Разумеется, рану следует зашить. Кроме того, нужно будет взять у девушки кровь для анализа на венерические заболевания и еще кое-какие пробы на предмет изнасилования.

Мэгги злобно оскалилась.

— Меня никто не насиловал.

Такая возможность потрясла Калеба.

Ему пришлось напомнить себе, что она до сих пор может пребывать в шоке. Или все отрицать. Но, столкнувшись с ее яростной уверенностью, он позволил себе усомниться. Позволил себе надеяться. Если ее не изнасиловали…

— А как насчет других наружных травм? — спросил он у Донны.

— Помимо раны на голове? — Донна поджала губы. — Я бы сказала, что ссадины у нее на запястьях хорошо согласуются с возможностью того, что она оказывала сопротивление.

Калеб поморщился. И ему снова пришлось напомнить себе, что врач хотела знать подробности только для того, чтобы помочь пациентке.

— Мне пришлось удерживать ее, — сказал он.

В глазах доктора появилась холодная настороженность.

— Так это вы наставили ей синяков на запястьях?

— Я ударила его, — вмешалась в разговор Мэгги.

Температура в комнате понизилась еще на двадцать градусов.

— Полагаю, будет лучше, если я побеседую с мисс… с Мэгги наедине, — заявила Донна.

— Почему это? — пожелала узнать Мэгги.

— Доктор хочет быть уверена в том, что это не я ударил тебя по голове, — нейтральным тоном осторожно произнес Калеб.

— Какая чушь! — фыркнула Мэгги.

— Нет, — медленно продолжал Калеб, не сводя глаз с врача. — Все логично. Мы с тобой признали, что знакомы друг с другом. Я привез тебя сюда раненую, растерянную, и при этом ты не помнишь, кто напал на тебя. Откуда ей знать, может, я сам изнасиловал тебя?

— В таком случае, она совсем тебя не знает, — заявила Мэгги.

Убежденность, прозвучавшая в голосе девушки, живительным бальзамом пролилась на истерзанную душу Калеба. Пожалуй, три недели назад он и надеяться не мог, что между ними возникнет такое взаимопонимание.

Он упрямо стиснул зубы. Нельзя позволять чувствам мешать делу. Он должен провести расследование. И вообще, они оба должны делать то, что нужно.

— Она всего лишь хочет защитить тебя, — сказал он.

Донна чуточку оттаяла.

— Насколько я могу судить, ушибы и разрывы, которые указывали бы на изнасилование, отсутствуют. Разумеется, внутреннее обследование позволит говорить об этом с большей уверенностью.

— Но вы так не думаете, — предположил Калеб.

Врач пожала плечами.

— Какая разница, что я думаю? Мы оба знаем, что во время судебного разбирательства интуиция в расчет не принимается.

Мэгги с вызовом скрестила руки на груди.

— А как насчет того, что думаю об этом я? Или это тоже не имеет никакого значения?

Калеб и Донна обменялись взглядами поверх ее головы.

— Она имеет право отозвать свое согласие, — заявила врач.

Проклятье, он и сам прекрасно знал об этом.

Что отнюдь не означало, что он не может запугать ее. Убедить. Он достаточно давно был полицейским и мужчиной, чтобы обзавестись опытом в том, как справиться с непокорной женщиной. Но поступить так сейчас, в свете сомнений, обуявших доктора, и яростного отрицания самой Мэгги, в некотором смысле было бы еще хуже изнасилования. Это было грубое и неоправданное вторжение в ее тело и душу.

И ради чего? Что он старается доказать? Что, несмотря на то, что он позволил тому парню, который так обошелся с нею, ускользнуть, он может помочь ей хотя бы таким образом?

Его охватило чувство горького разочарования и недовольства собой.

— Оставьте в покое кейс с препаратами для обследования на возможность изнасилования… и делайте то, что должны сделать. То, что необходимо с медицинской точки зрения, — поспешно добавил он, не будучи уверенным в том, кем он стал, приняв такое решение, — хорошим парнем или плохим полицейским. — Ваш холодильник запирается на замок?

Врач кивнула в знак согласия.

— Отлично. Я заберу свой кейс утром. Не хочу, чтобы возникли вопросы относительно цепочки улик.

Если у них появятся какие-нибудь улики, в чем он начинал сомневаться.

— Фотографии? — спросила Донна.

— Я сам сделаю их, прежде чем вы начнете накладывать швы. Донна поджала губы.

— Против этого вы, надеюсь, не возражаете? — обратилась она к Мэгги.

Девушка замерла на краю кушетки, напряженная и настороженная, как косуля в лесной чаще.

— А что будет, если я скажу «нет»?

«Уймись!» — приказал себе Калеб. Ее только что тыкали всякими блестящими железками, вертели и давили на психику. Он пожал плечами.

— Тогда мне придется отказаться от фотографий, а у тебя появится замечательный шрам на лбу.

— Шрамы — признак силы. Способности к выживанию.

Она не могла говорить серьезно. А может, и могла, кто ее знает. Перед его мысленным взором чередой прошли воспоминания. Она не вздрогнула и не отшатнулась при виде пурпурной паутины шрамов и изуродованной кожи у него на ноге.

— По большей части шрамы свидетельствуют о том, что тебя застали врасплох не в то время и не в том месте, — сказал он. — Так что позволь уж доктору сделать свое дело, и если ты будешь себя хорошо вести, она, быть может, наложит тебе лейкопластырь Чудо-Женщины.[9]

Мэгги подозрительно прищурилась.

— Чудо-Женщина, значит?

Калеб улыбнулся.

— Хочешь быть Губкой Бобом?[10] Не возражаю. Но это мое последнее предложение.

Донна презрительно фыркнула.

— Если вам двоим надоело играть во врача и пациента, позвольте мне закончить, и она может отправляться на все четыре стороны.

— Верно. Спасибо, — поблагодарил Калеб.

Мэгги плотнее запахнула на груди больничный халатик.

— На все четыре стороны — это куда?

Он очнулся на полу в пустой комнате перед погасшим огнем.

От каминной решетки наплывал тяжелый запах пепла, оседавший у него на языке. В висках пульсировала боль, а в голове стучали кузнечные молоты. Тело терзала тупая боль, как будто его избивали долго и сильно. Кости стонали, а внутренности, легкие, печень и селезенку выворачивало наизнанку, как если бы нечто чужеродное и холодное теснило их, стремясь занять освободившееся место.