Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен

— Не наступай на порог первой.

— Почему?

— Надпись сказала: вместе.

— Ох, конечно. Даже порог теперь следит за отношениями.

Они встали перед дверью бок о бок. Нить между ними потеплела и провисла мягкой дугой. Велеслав чуть опустил голову, явно собираясь что-то сказать, но Марья опередила:

— Если сейчас предложишь мне руку для торжественного входа, я этой рукой и хлопну тебя по самоуверенности.

— Я собирался сказать: низкая дверь.

Марья посмотрела на притолоку. Потом на него.

— Вот это полезное предупреждение. Учишься.

Она пригнулась и шагнула одновременно с ним. Порог под ногами дрогнул, словно проверил вес, намерения и уровень взаимного раздражения. Потом дверь распахнулась шире сама собой. Внутри пахнуло сухим деревом, старым дымом и мятой. Марья успела увидеть тёмные стены, печь, лавку, низкий стол и узкое окно, прежде чем за их спинами дверь захлопнулась. Глухо. Окончательно. Снаружи тут же послышался восторженный шёпот Клавы:

— Заперлись! Хорошая примета!

Марья медленно повернулась к двери.

— Я её через стену услышу и достану.

Избушка скрипнула так, будто впервые за много лет полностью согласилась с человеком.

Внутри избушка оказалась неожиданно чистой: печь у дальней стены, низкий стол у окна, две лавки, сундук, полка с глиняной посудой, пучок сухой мяты под потолком и широкий лежак у стены. Один. Марья заметила его сразу, Велеслав тоже, и пауза получилась такой выразительной, что даже дом, кажется, прислушался.

Марья сказала «нет» прежде, чем кто-либо успел открыть рот. Велеслав предложил не спать, но она тут же отрезала, что не собирается всю ночь лежать под взглядом бодрствующего Лешего, изображающего совесть леса.

Попытка устроиться на лавке провалилась: первая лавка прямо у неё на глазах стала короткой, вторая наклонилась так, что с неё можно было только медленно съехать на пол. Когда Велеслав сел у порога, стена вместе с дверью вежливо сместилась, и он оказался почти возле печи. Марья объявила, что у избы характер свахи, а печи пригрозила супом из обрядовых грибов, если та начнёт фыркать искрами и участвовать в заговоре. Пришлось договариваться.

Марья установила правила: он не стоит всю ночь у стены с видом древнего наказания, она не пытается спать на мебели, которая её ненавидит, а лежак делится только после установления физической, нравственной и травяной границы. Велеслав признал, что крапива в качестве границы убедительна. В этот момент сундук щёлкнул, выплюнул на лежак один серый плед, а на стол выкатил глиняную миску и одну деревянную ложку. Марья посмотрела на это хозяйственное пророчество и повторила своё любимое слово за день: нет.

Из печи пахло кашей. Марья сначала решила, что ей показалось. После живой нити, обрядового грибного круга, кикиморы с фатой и избушки, у которой, похоже, имелось собственное мнение по вопросам совместного быта, запах обычной горячей каши казался слишком человеческим. Почти насмешкой. Печь фыркнула угольками. На столе, рядом с одинокой миской и одной-единственной ложкой, появилась берестяная записка. Марья заметила её сразу, взяла двумя пальцами и прочитала вслух:

— «Делить без ссоры».

Она медленно подняла глаза на Велеслава.

— Я с Лешим брачную нить делю, теперь ещё и кашу?

Велеслав посмотрел на миску. Потом на печь. Потом на лежащую на столе ложку с таким выражением, будто пытался понять, может ли древний обряд пасть ещё ниже.

— Я могу не есть, — сказал он.

Марья тут же прищурилась.

— Нет.

— Нет?

— Даже не начинай.

— Что именно?

— Вот это. Благородное стояние в стороне с лицом «я выше бытовых нужд». Это не решение, это попытка выглядеть лучше каши.

— Я не пытался выглядеть лучше каши.

— А получилось.

Печь одобрительно потрескивала. Марья ткнула ложкой в её сторону.

— И ты не поддакивай. Ты вообще участница заговора.

Каша в горшке за печной заслонкой тихо булькнула. Марья подошла, осторожно вытащила горшок прихватом из старой тряпицы, которую избушка, видимо, тоже сочла частью испытания, и поставила на стол. Каша была густая, пшённая, с маслом, золотистая, горячая и пахла так хорошо, что живот предательски напомнил: утро началось с сапог, а не с завтрака. Марья решила проигнорировать живот. Из принципа. Потом передумала. Из здравого смысла.

— Значит так, — сказала она. — Делим. Честно. Без свадебной символики.

Она взяла ложку, зачерпнула кашу и переложила в миску. Раз. Два. Три. Потом подвинула миску к себе, чтобы отмерить половину, но миска сама вернулась в центр стола. Марья остановилась.

— Ты куда?

Миска, разумеется, не ответила. Она снова подвинула её к себе. Миска плавно поехала обратно. Велеслав смотрел внимательно, но благоразумно молчал. Марья наклонилась к миске.

— Слушай сюда, глиняная самодеятельность. Если я делю еду, я делю еду. Не надо мне тут изображать древний семейный стол.

Миска чуть заметно качнулась, будто обиделась. Марья зачерпнула кашу и попыталась переложить часть прямо на крышку от горшка. Крышка тут же исчезла под столом.

— О, уже прячемся?

Печь снова фыркнула, и каша в горшке начала пузыриться активнее.

— Не кипятись, — сказала Марья печи. — Тут я за это отвечаю.

Велеслав неожиданно шагнул ближе.

— Можно проще.

Марья медленно повернулась к нему.

— Дай угадаю. Ты снова не ешь, сидишь в углу, а я наслаждаюсь кашей под взглядом лесной совести?

— Сначала ешь ты. Потом я.

— Одной ложкой?

— Да.

— Ты сейчас проявляешь воспитание или пытаешься доказать, что я шумная и голодная?

— Ты голодная?

— Это не ответ.

— Ты шумная даже когда молчишь.

Марья замерла. Печь радостно щёлкнула угольком.

— Вот сейчас, — сказала Марья очень спокойно, — ты был близок к тому, чтобы стать частью интерьера.

Велеслав не улыбнулся. Но в глазах мелькнуло что-то почти живое.

— Ешь, Марья.

Она хотела возмутиться из-за тона. Потом из-за имени. Потом из-за того, что он сказал разумную вещь, а это всегда сбивало с нужного уровня злости. В итоге она села, взяла ложку и демонстративно зачерпнула кашу.

— Я ем не потому, что ты сказал, — предупредила она.

— Понимаю.

— А потому что мне нужны силы, чтобы спорить дальше.

— Это тоже понимаю.

— Не привыкай понимать.

Он молча сел напротив. Каша оказалась вкусной. Конечно. У этого дома всё было устроено так, чтобы раздражать аккуратно и по делу. Горячая, рассыпчатая, с маслом, с лёгким запахом дымка. Марья съела несколько ложек и почувствовала, как злость перестаёт быть такой острой. Это было подозрительно, но приятно.