Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен
Клава посмотрела на Марью и расплылась в такой широкой улыбке, будто увидела не незнакомую травницу с ножом у пояса, а сундук с готовым приданым. Она взвизгнула «невесточка», мгновенно оценила рост, осанку, характер и светящееся запястье, после чего объявила, что пара сложная, зато эффектная.
Велеслав велел ей уйти, но Клава уже раскрыла тетрадку и предложила три направления оформления: болотную нежность, лесную строгость и трагедию в тине. Марья выбрала четвёртое — «отмена с последствиями». Кикимора восхищённо записала, что невеста сопротивляется, но в глубине души, а Марья пообещала найти, чем её связать и куда подвесить сушиться.
Когда Клава попыталась набросить на Марью болотную фату из тумана, ряски и кувшинкового запаха, Марья сорвала её обеими руками и сунула обратно хозяйке. Кикимора только сильнее восхитилась: грозная, огненная, Лешему самое то.
Велеслав уточнил, что свадьбы нет, но Клава возразила, что раз нет, значит, самое время готовить, потому что потом будет поздно метаться. Она уже знала про первый общий кров, про ночь в избушке и даже про один плед, объяснив это просто: болото знает всё, что связано со свадьбами, иначе вода застоится.
Велеслав запретил Клаве идти следом. Она клятвенно пообещала не идти, а только держать свадьбу под присмотром издалека — скромно, без излишеств, почти незаметно.
В ту же секунду из кустов потянули огромную гирлянду из ряски, камыша, кувшинок и чего-то подозрительно похожего на старый водяной носок, а в болоте вспыхнули зелёные огоньки.
Марья закрыла глаза и сказала, что если переживёт этот обряд, больше никогда не будет смеяться над деревенскими свадьбами. Но лесную свадьбу Велеслава она всё равно отменит первой.
Мшаный холм вырос из леса неожиданно. Тропа долго петляла между елями, потом вдруг поднялась вверх, стала мягче, влажнее, и под сапогами у Марьи начал пружинить густой мох. Он покрывал землю сплошным зелёным ковром, взбирался на корни, обнимал камни, полз по старым пням и выглядел так, будто мог спрятать под собой не только ямы, но и чужие кости, если лесу очень понадобится. Марья шла осторожнее. После омутков, свадебных табличек и кикиморы с фатой даже самый невинный мох казался частью заговора.
Велеслав двигался рядом. Молчал. Но после встречи с Клавой это молчание уже не выглядело надменным. Скорее — человеком, точнее Лешим, который изо всех сил держался за остатки внутреннего порядка, пока вокруг кто-то тащил гирлянды из ряски и называл это «скромно».
— Она ведь пойдёт следом, — сказала Марья.
— Да.
— Ты даже не попытался меня утешить.
— Ты просила объяснять честно.
— Неприятная привычка. Надо было попросить красиво врать.
Сзади, где-то внизу, в камышах, раздалось приглушённое:
— Я всё слышу! И записываю!
Марья остановилась. Велеслав тоже. Внизу, в камышах, Клава не выдержала и сообщила, что всё слышит и записывает. Велеслав остановился и таким тихим голосом пригрозил отправить её украшения в овраг вместе с ней самой, если она подойдёт ближе чем на три болотных шага, что даже болото на мгновение притихло.
Марья покосилась на него и заметила, что он умеет говорить убедительно, когда речь не о ней. Велеслав ответил, что с ней корни не помогут, и это, к его удивлению, оказалось правдой, с которой Марья спорить не стала. Марья покосилась на Велеслава.
— Умеешь же говорить убедительно, когда речь не обо мне.
— С тобой корни не помогут.
— Правильно. Я бы их тоже пристыдила.
Он ничего не ответил, но уголок его губ едва заметно дрогнул. Марья сделала вид, что не заметила.
Сейчас было не время радоваться тому, что Леший начинает понимать шутки. Особенно её шутки.
На вершине холма стояла избушка. Не такая, как у Яги. Та была вредной, но живой открыто, почти нагло: на курьих ногах, с характером и дверью, которая умела обижаться. Эта же стояла неподвижно. Низкая, тёмная, старая. Мхом заросла крыша, по углам свисали сухие корешки, маленькие окна были прищурены, как глаза строгой старухи, которая всё уже поняла и никого не оправдала. Труба криво наклонилась в сторону тропы, будто прислушивалась к их шагам. Вокруг избушки росли старые деревья. Не просто старые — уставшие. С толстыми стволами, узловатыми ветвями и такими корнями, что казалось: они держат холм не снизу, а на памяти.
Зелёная нить на запястье Марьи вспыхнула. Вспыхнула и у Велеслава. Свет пробежал между ними, потом тонкой линией вытянулся к двери избушки. Марья остановилась у края полянки и оглядела дом.
— Ну хоть эта не бегает.
Избушка тут же хлопнула ставней. Марья медленно повернула к ней голову.
— Я сказала «хоть». Это было почти уважение.
— Зато слышит, — сухо сказал Велеслав.
— У вас тут всё слышит. Лес слышит, дорога слышит, грибы слышат, даже болото записывает. Как вы вообще живёте без личной жизни?
— Спокойно.
— Теперь уже нет.
На двери вдруг проступил знак. Сначала влажная тень, потом зелёная линия, потом чёткий узор из двух переплетённых ветвей. Под ним на старой бересте проявились слова, неровные, тёмные, будто их писали углём по живой коре:
Войти вместе. Выйти вместе. Не лгать дому.
Марья прочитала вслух и недобро усмехнулась.
— А если войдём вместе, а выйдет только один, потому что второй довёл первого до преступления?
Дверь скрипнула. Не от ветра. Осуждающе. Марья подняла руки.
— Я спрашиваю заранее. Раз уж у нас всё по правилам.
Велеслав подошёл ближе к двери, но не коснулся её.
— Дом испытания проверит, способны ли мы делить пространство.
— Мы с трудом делим воздух.
— Говорить правду.
— Это у меня получается лучше, чем многим нравится.
— Не воевать из-за каждого угла.
Марья посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты понимаешь, что меня запирают в доме с мужчиной, которого я терплю на открытом воздухе только потому, что к нему привязана?
— Понимаю.
— И всё равно считаешь это разумным?
— Нет.
Она моргнула.
— Что?
Велеслав посмотрел на дверь, потом на нить.
— Я считаю это необходимым. Это не одно и то же.
Марья хотела ответить резко, но на мгновение передумала. Слишком честно прозвучало. Не как приказ и не как закон. Просто как признание того, что ему самому всё это тоже не по душе. Избушка снова скрипнула, на этот раз нетерпеливо.
— Слышишь? — сказала Марья. — Дом торопит. Видимо, боится, что я передумаю и уйду жить к омутку. Там хотя бы честно: сразу
