Бракованная адептка драконьего куратора - Алекс Скай
— Слова и права, — сказала я.
— Да. И именно поэтому они могут сказать, что ты использовала запрещённый способ вмешательства в испытание.
Я подняла глаза.
— Я прошла зал честно.
— Мы знаем, — сказала Лиана. — Но “мы знаем” — не академическое доказательство, а повод для западного корпуса гордо стоять рядом и получить по голове вместе с тобой.
Мира, до этого молчавшая, сказала:
— Они нападут до зимнего бала.
Я посмотрела на неё.
— Почему именно до бала?
— На балу будут роды, попечители, гости из столицы, старшие выпускники. Если ты появишься там со знаком личной клятвы и серой меткой, которую зал не отверг, тебя увидят не только как бракованную. Это нельзя будет спрятать во внутреннем протоколе.
Лиана кивнула.
— А Селеста Морвейн должна блистать на зимнем балу рядом с Рейнардом. Ну, в её голове точно должна. Там, наверное, уже всё расписано: платье, танец, взгляды, зависть окружающих, будущий союз домов.
— Рейнард не вещь на церемониальной полке, — сказала я резче, чем собиралась.
Трое посмотрели на меня.
Я взяла чашку и сделала вид, что в ней внезапно оказался самый важный напиток в моей жизни.
Лиана медленно улыбнулась.
— Никто и не говорил, что вещь.
— Лиана.
— Молчу. Но с интересом.
Я не стала отвечать. Говорить о Рейнарде было опасно даже с теми, кому я доверяла больше остальных. Особенно после истинного отклика. Особенно теперь, когда Селеста смотрела не на меня, а на то расстояние, которое Рейнард старательно держал.
На следующий день всё случилось именно так, как предсказала Мира.
Меня вызвали в академический Совет перед вторым занятием боевого крыла. Не просьбой, не приглашением — официальной повесткой на плотной белой бумаге с печатью ректора. Формулировка была длинной, гладкой и от этого ещё более неприятной:
«О рассмотрении признаков незаконного использования устаревших и исключённых из академического оборота клятвенных практик пепельной ветви во время испытания личной клятвы».
Лиана прочитала вслух и поморщилась.
— Они могли просто написать: “Нам не понравилось, что ты выиграла”.
— Слишком честно для Совета, — сказал Торен.
Рейнард встретил меня у входа в зал заседаний.
— Я требую открытого разбирательства, — сказал он вместо приветствия.
— Доброе утро и вам.
— Добрым оно станет, если Совет не успеет запереть обвинение в закрытом протоколе.
Он говорил официально, отстранённо, но я видела: он зол. Не горячо, не вспышкой. У Рейнарда злость была похожа на тонкий лёд, который не трещит под ногами, пока не поздно вернуться.
— Открытое — значит при свидетелях? — спросила я.
— При свидетелях от западного корпуса, боевого крыла и независимого преподавателя.
— Независимые преподаватели здесь существуют?
— Иногда. Недолго.
Я посмотрела на него.
— Вы умеете обнадёживать.
— Я стараюсь не врать.
Сказать бы ему, что иногда человеку нужно не враньё, а хотя бы одно спокойное “я рядом”. Но я не сказала. Потому что он действительно был рядом. Пусть на расстоянии. Пусть так, чтобы никто не увидел лишнего. Но был.
Совет заседал в длинном зале с высоким потолком и окнами, затянутыми серебряной сеткой. За столом сидели ректор Тарс, трое магистров, представитель архива — та самая женщина с кольцами, магистр Элиана Сор — и приглашённые свидетели. Селеста Морвейн стояла справа, безупречная и печальная, как изображение справедливой обиды. Рядом с ней — две адептки старших родов и Дарен Кроу, которого, кажется, привели как свидетеля моего странного поведения на первом занятии.
Лиану, Торена и Миру пустили на дальнюю скамью. Марта Грей тоже пришла, хотя формально её не звали. Она просто показала пропуск смотрительницы и села так, будто зал был продолжением её коридора.
Рейнард добился открытого слушания, но от этого стало не легче.
Просто теперь меня собирались обвинять при всех.
Ректор начал.
— Кандидат Илария Вейн, признанная временно самостоятельной по результатам испытания личной клятвы, обвиняется в возможном использовании исключённых практик пепельной ветви. Указанные практики были выведены из академического оборота как нестабильные, спорные и не соответствующие современному пониманию драконьих клятв.
— “Спорные” — удобное слово, — сказала я, прежде чем успела остановиться.
Рейнард бросил на меня короткий взгляд.
Да, помню. Выбирать, когда говорить.
Кажется, сейчас я выбрала рано.
Ректор прищурился.
— Вам будет предоставлено слово.
Селеста вышла вперёд.
— Я не желаю вреда кандидату Вейн, — начала она, и я сразу поняла: вред сейчас будет красиво упакован. — Но как свидетельница испытаний потока обязана сказать: её действия вызывают тревогу. На занятии с Дареном Кроу она нарушила обычное течение клятвенного движения, будто заранее видела слабость формулы. Во время проверки кристалла заставила инструмент показать след, который Совет пока не подтвердил. В Зале зеркальных договоров её метка вызвала образ неизвестной женщины и фразу о предательстве пепельного крыла. Всё это может быть не даром, а вмешательством в сами основы клятв.
Дарен Кроу нахмурился.
— Она не вмешивалась в мою клятву.
Селеста повернулась к нему.
— Ты сам говорил, что она заметила несовпадение.
— Заметить и вмешаться — разное.
Я неожиданно посмотрела на него с благодарностью.
Дарен смутился, будто сам не ожидал, что окажется на моей стороне хотя бы в одном предложении.
Ректор постучал пальцами по столу.
— Достаточно. Кандидат Вейн, что вы можете сказать?
Я встала.
И вдруг поняла, что оправдываться не хочу.
Не потому, что обвинение было пустяком. Оно как раз было опасным. Если Совет признает мой дар незаконной старой практикой, право личной клятвы могут пересмотреть, Рейнарда отстранить, а меня снова отдать в руки тех, кто только и ждёт удобной формулировки.
Но оправдание — это когда ты принимаешь чужое право назвать тебя виновной за сам факт существования.
Я больше не хотела начинать с этого.
— Я не использовала запрещённую практику, — сказала я. — Потому что меня никто ей не учил. Род Вейн считал мою метку позором, Академия до церемонии не признавала за мной даже права на нормальную проверку, а о пепельном крыле я узнала только после того, как моя метка сама назвала это имя.
— Незнание не отменяет опасности, — сказал один из магистров.
— Согласна. Но опасность чего именно вы рассматриваете? Моего дара или того, что он показывает?
В зале стало тише.
Ректор чуть подался вперёд.
— Поясните.
Я обвела взглядом Совет. Не Селесту, не Вейнов, не Рейнарда. Именно тех, кто сидел за столом и прятал живых людей за словами “практика”, “статус”, “целесообразность”.
— Пепельный отклик видит несоответствие между словом и правом. На занятии Дарен произнёс одну формулу, а шаг сделал другой. Кристалл
