Академия льда и пламени - Энн Шайн

Кира

Я думала, что самое страшное на гонке — это отказ тормозов. Оказалось, нет. Самое страшное — это когда ты доверяешь штурману, а он на полном ходу направляет тебя в бетонную стену.

Весь день я провела в состоянии холодной, злой прострации.

Перед глазами стояла одна и та же картина: Ален Ролдэн, красивый, безупречный, и эта блондинистая кукла, висящая на его руке как дорогая сумочка.

«Это адептка Вуд. Она... помогает в оранжерее».

Его голос звучал так равнодушно. Так холодно. Словно вчерашнего вечера не было. Словно мы не летали над крышами, не смеялись, не пачкали руки в масле и стружке. Словно я для него была просто эпизодом, забавным зверьком, с которым можно поиграть от скуки, пока не приехали настоящие люди.

— Дура, — прошипела себе под нос, яростно листая учебник по Травологии. Страница с хрустом порвалась. — Какая же ты дура, Кира. Поверила мажору. Решила, что он другой. А они все одинаковые. Блестящие снаружи, гнилые внутри.

Я пыталась заглушить обиду учебой. Забивала голову формулами, свойствами магических грибов и историей династий (чтоб они провалились!). Но буквы расплывались, превращаясь в насмешливое лицо Алена.

— Ненавижу, — шептала я, и чернила в моей чернильнице замерзали, превращаясь в черный лед.

Вечером я сбежала в оранжерею раньше времени. Мне нужно было работать. Физический труд всегда помогал проветрить мозги.

Я пахала как проклятая. Перетаскивала мешки с грунтом, не используя левитацию. Выдирала сорняки голыми руками (в перчатках, конечно), представляя на их месте напомаженные физиономии аристократов. Мадам Фиора пару раз косилась на меня с опаской, но молчала, видя, с какой скоростью я расправляюсь с работой.

К девяти часам я выдохлась. Мышцы гудели, спина не разгибалась, а на душе было так же пусто и гадко, как в сгоревшем моторе.

Я вышла из оранжереи в вечернюю прохладу. Сад академии был тих и прекрасен. Закатный свет разливался по дорожкам, пахло фиалками.

Я побрела к общежитию, мечтая только об одном: упасть лицом в подушку и выключиться. Но судьба, видимо, решила, что мой лимит унижений на сегодня еще не исчерпан.

На перекрестке аллей я услышала голоса. Звонкий, наигранный смех и подобострастное поддакивание. Хотела свернуть в кусты, срезать путь, но не успела. Из-за поворота вышла процессия. Эммилия, Беатрис, Шарлотта. А во главе, сияя голубым шелком и бриллиантами, плыла она. Девица, которая была сегодня утром с Аленом.

Они увидели меня сразу. Трудно было не заметить серую, грязную фигуру на фоне белого гравия.

— О, смотрите, кто выполз из навоза! — воскликнула Эммилия. Её голос звенел от злорадства. — Наша Садовница!

Я стиснула зубы и попыталась пройти мимо, глядя себе под ноги. Но они перегородили мне дорогу.

— Дайте пройти. Я устала.

Блондинистая кукла медленно подошла ко мне. В закатном свете она казалась неземным созданием — идеальная кожа, идеальные волосы, идеальное платье. И глаза, полные издевки.

Она достала кружевной платочек и прижала его к носу, демонстративно морщась.

— Боги, какой запах, — протянула блондинка. — Девочки, вы чувствуете? Это смесь дешевизны и... отчаяния?

Её подружки захихикали.

— Это запах честного труда, — хрипло ответила я, поднимая взгляд. — Вам он не знаком, я понимаю. От безделья обычно пахнет иначе.

Глаза блондинки сузились.

— Ты смеешь дерзить мне? — тихо спросила она. — Ты, которая живет на подачки академии? Ты, у которой нет ни рода, ни имени, ни будущего?

— У меня есть имя, — сказала я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Лиана Вуд. И мое будущее зависит от меня, а не от того, за кого меня выдадут замуж папочка с мамочкой.

Блондинка ахнула. Беатрис прикрыла рот рукой.

Кукла шагнула ко мне вплотную. Она была ниже меня ростом, но её высокомерие возвышалось над нами как гора.

— Ты жалкая, — прошипела аристократка. — Ален рассказал мне о тебе. Жалкая, никчемная из бедной семьи, которая едва сводит концы с концами. Он считает тебя чокнутой дикаркой. Собственно, как и все те, кто дружит с головой.

Эти слова ударили под дых. Я знала, что она может врать. Но также помнила холодный взгляд Алена сегодня днем. "Это адептка Вуд. Она… помогает в оранжерее".

— Мне плевать, что он сказал, — мой голос дрогнул, и я возненавидела себя за это.

Элеонора улыбнулась. Жестоко, победно. Она опустила взгляд на мои ботинки — грубые, стоптанные, в комьях земли из оранжереи. А потом перевела взгляд на свои изящные туфельки, расшитые жемчугом.

— Запомни свое место, замарашка, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Ты можешь сколько угодно пыжиться и учить заклинания , но ты никогда не станешь одной из нас, — она подошла еще ближе и, глядя мне прямо в глаза, сказала с ледяным спокойствием: — Ты лишь грязь под моими туфельками. Не более. И если еще раз посмеешь назвать моего жениха по имени, я сотру тебя в порошок. Раздавлю так же, как садовник давит слизней.

Она толкнула меня плечом, проходя мимо. Её свита последовала за ней, обдавая меня волной презрения и дорогих духов.

Я осталась стоять посреди аллеи. Грязная. Уставшая. Униженная.

По щеке скатилась одна-единственная горячая слеза. Я зло смахнула её грязной рукой, оставляя на лице полосу земли.

— Грязь, значит? — прошептала я в темноту. — Грязь бывает разной. Бывает лечебная. А бывает та, в которой буксуют даже самые дорогие колеса.

Я подняла голову и посмотрела на сияющие окна башни, где жил Ален.

— И плевать. Плевать на всех вас! Идите вы все!

Я развернулась и пошла прочь, чувствуя, как внутри, вместо боли, начинает разгораться холодное, яростное пламя решимости. Я им покажу. Я им всем покажу.

Глава 17. Неожиданный спонсор

Кира

Злость — это топливо. Высокооктановое, опасное, но чертовски эффективное. На такой смеси можно проехать сотню кругов без пит-стопа, можно выжать из мотора максимум, пока поршни не вылетят через капот... или перекопать всю оранжерею за два часа, даже не заметив усталости.

Я работала как одержимая. Мотыга в моих руках мелькала так быстро, что сорняки, кажется, выпрыгивали из земли сами, лишь бы не попасть под удар. Комья земли летели во все стороны, пачкая и без того грязную одежду, но мне было плевать.

Я представляла на месте этих несчастных растений напомаженную физиономию Эммилии, надменную, фарфоровую улыбку блондинистой куклы и тот самый холодный, равнодушный