С любовью, твоя злодейка - Виктория Аэтри
– Хорошо, – убедившись, что с моим сыном всё в порядке, вернул его няне.
И через мгновение мы с Флорией остались в комнате одни. Я сделал пару шагов навстречу ей, и она тут же отступила. И отступала до тех пор, пока не упёрлась спиной в стену.
А я начал приближаться. Медленно, почти бесшумно, но видел, как от каждый моего шага она непроизвольно вздрагивала. А ещё мне казалось, что слышу, как сердце Флории колотится в её груди, пытаясь вырваться. Кажется, она тоже чувствовала, как сжимается воздух, и как тяжелеет пространство между нами. Её собственная беспомощность душила сильнее, чем могли бы это сделать мои руки. Она закрыла глаза и просто ждала, когда я подойду.
Но я остановился в паре шагов.
Остановился, остро ощущая близость Флории. Не торопясь, вбирал в себя ее запах – испуга, жасминового мыла и чего-то неуловимого, сугубо ее, того, что столько времени преследовало меня в кошмарах и одиноких снах. Ненависть, которую я взращивал в себе все эти годы, как броню, вдруг дала трещину. Она рассыпалась прахом, обнажив то, что долгое время я тщетно пытался схоронить – израненную, но все еще живую любовь. И ненавидел Флорию за это. Ненавидел за то, что она снова здесь, в моей власти, и за то, что одно ее дрожащее дыхание способно обратить в ничто всю мою железную волю.
– Зачем? – прошептал хрипло, и в этом одном слове вместилась вся горечь от предательства. – Зачем ты вернулась?
Она не могла ответить. Только ее глаза, огромные, влажные, полные немой мольбы и ужаса, говорили за нее. И в этом безмолвии я читал все – и страх передо мной, и какую-то новую, робкую искру, которую боялся признать даже сам. Ее губы, мягкие, слегка приоткрытые от попытки сделать хоть какой-то звук, манили, как самый сладкий и самый смертельный яд.
Я смотрел на Флорию и пытался разглядеть в её чертах ту девушку, которую когда-то знал. Ту, которую любил тогда. И всё ещё любил её и теперь. Это было так же очевидно, как и моя ненависть. Две стороны одной медали, две силы, разрывавшие меня изнутри.
Да, желание докопаться до истины у меня было сильным и неодолимым. Мне необходимо было выяснить, какую роль в похищении моего сына сыграла Флория. Выяснить для того, чтобы раз и навсегда определиться с моими чувствами к ней, и понять, что же я испытываю к ней на самом деле – любовь или ненависть?
Но только теперь, перевешивало уже другое желание, и оно затмевало собой всё остальное.
Борьба в моей душе достигла апогея. Разум кричал, что нельзя, что Флория предательница, что стоит лишь поддаться – и она снова вонзит нож в самое сердце. Но тело, сердце, каждая клетка, помнившая ее, рвались к ней с силой, против которой не было защиты.
Но как совместить в гармонию разум и чувства? Этого, увы, нам не дано понять… И в тот момент я и не хотел заниматься больше никаким анализом событий и фактов, а разум не смог помешать мне. Потому что действовал по велению сердца, а оно говорило мне, что я всё ещё люблю свою Флорию.
И я сдался.
С тихим стоном, в котором смешались отчаяние, ярость и давно не признаваемая нежность, я накрыл ее губы своими.
Но потом заставил себя остановиться. Оторвался от её губ так же внезапно, как и начал. Остановился, потому что вдруг испугался того, что окончательно потеряю контроль над собой. Ещё какое-то время мне понадобилось, чтобы восстановить дыхание и вернуть прежнюю холодность.
Я молча смотрел на Флорию, на её раскрасневшиеся губы, на растерянный, полный смятения взгляд, словно не веря тому, что только что произошло. Но боюсь, мои собственные глаза окончательно выдали меня. Потому что в них, как и в моей душе, бушевала самая настоящая буря – осознание собственного поражения, ярость на себя за эту слабость и… надежда. Проклятая, неуместная надежда.
Глава 19. Угроза, разорвавшая небеса
Флория…
Время моего странного плена тянулось тоскливой вереницей дней, пока я пребывала в томительном ожидании. И больше всего меня терзала неизвестность в отношении собственного будущего. Хотя со мной не происходило ничего плохого, и лекарь по-прежнему ежедневно навещал меня, продолжая лечение, которое, кстати, постепенно начинало приносить свои плоды.
Снадобья мэтра Корадана действительно оказались чудодейственными, и у меня появилась надежда, что вскоре речь вернётся ко мне. По вечерам, лёжа в своей кровати, я училась заново пользоваться собственным голосом. Не спеша, очень медленно, тихим шёпотом проговаривала разные слова – начиная с коротких совсем, постепенно увеличивала длину фраз.
Однако я не спешила ни с кем делиться информацией о наметившимся прорыве в лечении, предпочитая сохранять пока этот маленький секрет. Всё потому, что та же надежда на возвращение способности говорить всё чаще теперь сменялась чувством опасения – ведь рано или поздно, но герцог обязательно стребует с меня ответы на свои вопросы.
Только что я могла ответить ему? Ничего. Ведь я и сама оказалась пешкой в чужих интригах и совсем не имела представления о том, какие тайны прошлого могли вызывать у лорда Эдварда Варрлента такую жгучую ненависть ко мне, а вернее – к той, прежней Флории.
И я по-прежнему ничего не помнила о прошлой жизни Флории, а все мои воспоминания об этом мире начинались ровно с того момента, как я угодила в её тело. Ну и ещё, странными снами, которые до недавнего времени сопровождали меня каждую ночь. И самое ужасное – я ведь никогда и не смогу объяснить того, что оказалась в этом мире и в чужом теле отнюдь не по своей воле.
Однажды я уже пробовала объясниться с Кларизой – женщиной, приютившей меня в своём доме и позволившей остаться работать на постоялом дворе «Уютный очаг». Но слова признания в тот раз так и не были сказаны – будто какой-то блок срабатывал и не позволял мне произнести хоть что-то о своей жизни в другом мире и о попадании в этот мир. Поэтому, я всё ещё не представляла, как буду объясняться с герцогом, когда речь снова вернётся ко мне.
А после того поцелуя с Эдвардом всё запуталось ещё сильнее. Пока для меня понятным было только одно: я так часто
