С любовью, твоя злодейка - Виктория Аэтри

Виктория Аэтри

С любовью, твоя злодейка

Пролог

Флория…

– Люблю… – шептали мне его губы, страстные и горячие, как южный ветер в час перед грозой. – Люблю навсегда, только одну тебя, любимая моя… Ты – сердце моё, ты – воздух мой, ты – капля росы, спасающая от жажды в испепеляющем зное пустыни… Люблю тебя, Флория… моя Лори… моя душа…

Каждое слово в этот момент было не просто откровением, оно становилось прикосновением к душе. Оно обжигало кожу там, где его дыхание смешивалось с моим, проникало в самую суть меня, сжимая сердце до боли – сладкой, невыносимой, но такой желанной. Он шептал свои жаркие признания и горячо, до пронизывающего сладкими судорогами наслаждения, выцеловывал каждый сантиметр моего тела.

Его ладони, шершавые от меча, но невероятно нежные со мной, выписывали на моей коже карту владений, где он был и королём, и пленником одновременно. Я задыхалась, не от недостатка воздуха – его было вдоволь, жаркого, напоённого запахом его кожи, дыма камина и чего-то ещё, только нашего, – а от этой бури чувств.

И плавилась в его крепких объятиях, которые могли сокрушить что угодно, но для меня оставались самой надёжной крепостью. Он любил меня. Как никогда и никого до этого – я чувствовала это каждой клеточкой своего существа, знала наверняка, с той же неоспоримой ясностью, с какой ощущала биение собственного сердца.

И сама любила его больше жизни. Больше солнца, больше неба, больше собственной души. За нашу с ним любовь, за этот островок тепла и безумия в холодном, расчётливом мире, готова была отдать всё. Даже жизнь. Об этом тоже знала. Как и о том, что никогда, ни при каких обстоятельствах не позволила бы причинить ему зло – тому, чьи губы сейчас выжигали на моей шее клятвы, а голос, низкий и немного хриплый от страсти, называл меня частичкой своей души. И это была чистейшая правда. Он не лгал. Никогда не лгал мне.

И всё же я сделала это. И причинила ему зло. Хотя желала этого меньше всего на свете.

– Люблю… – шептали мне его губы, находя на моих щеках солёные дорожки и сцеловывая слезинки одну за другой, будто пытаясь выпить мою печаль, он стремился растворить её в своей нежности.

Но я не могла удержать эти предательские слёзы. Они текли сами, тихие и горькие, потому что где-то на дне сознания, под бушующим морем страсти и блаженства, холодным, неумолимым камнем лежало знание. Знание о том, что будущего у нас нет. Что этот миг – последний островок рая перед долгим, беспросветным падением.

– Люблю… – шептали мне его губы, и каждое признание клеймило мою израненную душу, оставляя в ней огненные, неизгладимые дыры. Эти слова были и благословением, и проклятием одновременно. Они делали то, что должно было случиться, в тысячу раз невыносимее.

Мы любили друг друга. В эту ночь, в этой огромной кровати с тяжёлыми бархатными занавесями, под сенью которых царил только наш сокровенный мир, мы сплелись не только телами. Казалось, наши души вышли из привычных границ и смешались в единый, трепещущий вихрь света и боли. Наши сердца стучали в унисон – бешено, лихорадочно, отчаянно. Весь остальной мир расплылся и потерял свои очертания и значение. Не было империй, долга, тайн, страхов. Были только он – мой герцог, – и я. И не существовало ничего важнее, чем эта всепоглощающая, безумная любовь, заполнившая собой всё до краёв.

И я тоже шептала. Прижимаясь губами к его плечу, чувствуя под своими прикосновениями напряжённые мышцы и шрам от старого ранения, я вторила его словам, вкладывая в них всю правду, на какую была способна:

– Люблю тебя, мой герцог… люблю тебя, властелин моей души… мой возлюбленный… и моя погибель.

Он рвано выдохнул, услышав это, и его поцелуй стал ещё глубже, ещё отчаяннее, будто он пытался запечатать эти слова внутри меня, не дать им вырваться наружу и обрести силу. Он снова и снова твердил о любви, и я принимала её, эту ослепительную, сжигающую дотла нежность, и отдавала свою в ответ – такую же полную, такую же обречённую. В эти часы не было ничего важнее. Всё остальное было лишь никому не нужной, жалкой суетой.

Но даже эта беспредельная и пылкая любовь, которой, казалось, ничто невозможно было противопоставить, – даже эта любовь не смогла удержать меня в ту роковую ночь. Как не смогла и остановить у черты, за которой счастье для нас двоих уже было невозможным…

И всё это я сотворила собственными руками. Именно по моей вине вдребезги разбито теперь два сердца, из-за меня обрушилась любовь, сильнее которой не было во всём мире.

И это я сама дождалась того момента, когда мой возлюбленный крепко уснёт после ночи любви. Дождалась того момента, когда его дыхание стало глубоким и ровным, а железная хватка рук вокруг меня ослабла, перейдя в бессознательное, охраняющее обладание даже во сне. Дождалась, но продолжала лежать неподвижно, слушая стук его сердца у своего уха и вдыхая знакомый, родной запах, и ждала. Ждала, пока он не погрузится в сон окончательно.

Ещё один взгляд. Последний... как память на всю оставшуюся, пустую жизнь.

И наконец, тихо выскользнула из постели, что хранила ещё тепло нашей любви, бросила прощальный взгляд на безмятежное во сне лицо моего любимого мужчины, быстро оделась в заранее приготовленную одежду и, глотая солёные слёзы и заглушая собственным кулаком рвущиеся из груди рыдания.

И рванулась прочь, стремительно покидая герцогские покои неслышимой тенью. Словно призрак растаяла без следа, оставляя за собой только холод постели и тишину, в которой уже начинали звенеть отголоски грядущей боли…

* * *

Этот странный сон я видела каждую ночь. И каждый раз, очнувшись после тяжёлого сновидения, от его тяжёлых, чувственных объятий и леденящего душу финала, вновь и вновь просыпалась в слезах. И снова обнаруживала себя на жёсткой постели в маленькой комнатке постоялого двора «Уютный очаг», с щеками, мокрыми от реальных слёз, и с сердцем, разорванным на части чужой, но такой живой трагедией.

Один и тот же сон преследовал меня из ночи в ночь, на протяжении последних шести месяцев – фактически всё то время, что находилась в чужом мире, заняв чужое тело и проживая теперь чужую жизнь.

Но несмотря на то, что за