Певчая птица и каменное сердце - Карисса Бродбент

чем меньше я расскажу тебе сейчас, тем лучше. Тебе нужно охранять свои мысли от некроманта. Ты должна сделать так, чтобы он видел как можно меньше твоей правды.

Потому что в присутствии тенерожденного мысль делает тебя уязвимым.

Я представила, как стою перед Аларусом. Представила, как мечом пронзаю ему грудь.

Я убью бога.

Ну и ну. Меня мутило.

– Но я… Я…

Слова «я не могу» вертелись на кончике языка. Гадкие слова, нельзя их произносить. И уж тем более нельзя говорить их Атроксусу.

Я заставила себя встать и снова встретиться с ним взглядом. Атроксус еще больше померк, сияние его света гасло, а тело стало слегка прозрачным. Но все равно он был мучительно красив.

Невольно вспомнился мой день подношения – день заключения союза во всех смыслах. На мне было роскошное платье, такое тяжелое от бисера и украшений, что перед алтарем оно физически тянуло меня вниз. Когда Атроксус явился, чтобы принять мои клятвы, мне, шестнадцатилетней, казалось, что я самая счастливая девушка на свете.

В то утро я посвятила себя ему. Я вручила богу свое тело, свою любовь и преданность. А также вручила ему свою жизнь и смерть. И поклялась, что посвящу свою бессмертную душу распространению света до самого края земли, чего бы мне это ни стоило.

Ведь я была особенная. Не потому, что такой родилась, – нет, я родилась никем, – но потому, что это Атроксус сделал меня особенной, когда в тот день выбрал меня. Предпочел меня сестре, хотя Сейша гораздо больше заслуживала подобной чести.

И как же я распорядилась этим подарком?

Невозможно было не думать о том дне, когда Атроксус в последний раз вот так же стоял передо мной и отдавал наказ. С тех пор столько всего изменилось.

Он печально смотрел на меня.

– Ты боишься.

У меня болезненно сжалось горло, его стянуло узлом всех тех вопросов, которые я страшилась задать.

– Почему ты доверяешь мне это сделать? – спросила я. – После того как…

– После того как у тебя не получилось.

Я вздрогнула.

Как легко он это произнес. И да, «не получилось» – отвратительные слова. Но еще они и слишком легковесные, чтобы выразить истинную суть того, что произошло. «Не получилось» недостаточно сильно описывает образы, которые преследовали меня во тьме – во тьме, из которой уже не убежать.

Я заморгала, чтобы прогнать непрошеные воспоминания. Милое мальчишеское лицо без нижней челюсти. Тело сестры, распростертое в пыльной грязи, со взрезанным горлом и запекшейся на порванной плоти кровью.

«Не получилось».

– Да, – тихо сказала я. – После того как у меня не получилось оправдать твои ожидания.

Потому что Атроксус отправил меня в Обитры распространять свет. И я как дура этим кичилась.

Он шагнул ко мне, обжигая мои щеки светом. Во взгляде его сквозил оттенок жалости.

– Скажи мне, а’мара, почему тогда, много лет назад, я выбрал тебя?

Сколько раз я сама задавала себе этот вопрос…

– Не знаю, свет мой, – ответила я.

И чуть не прибавила: «Может, много лет назад я и знала».

Но это тоже была бы ложь, а богу лгать нельзя. Даже когда я светила ярко-ярко, даже пребывая в расцвете сил и вообще всего, я не знала наверняка, почему же в то утро Атроксус выбрал именно меня. Каждый раз, когда мне казалось, что знаю, я бросала взгляд на Сейшу и снова сомневалась.

Бог потрогал мое лицо, словно бы выбирая фрукт.

– Да, ты показалась мне забавной. Но было и нечто большее. Боги чувствуют запах судьбы, исходящий от каждой души. А твоя… – Он опустил ресницы, легонько, как летний ветерок, втянув воздух. – Твоя душа пахла откровением. Я до сих пор его чувствую под зловонием гнили. Однажды оно исчезнет, но этот день еще не настал.

Атроксус отстранился и встретился со мной взглядом. Мне хотелось посмотреть в сторону. И спрятаться.

– Я отправил тебя в Обитры, чтобы ты стала движущей силой того откровения, которое я почувствовал в тебе, – продолжал он. – Ты привела с собой собратьев-аколитов, дабы они помогали тебе исполнять возложенное на тебя поручение. Твоя миссия еще не окончена. Вся твоя жизнь вела тебя сюда. А также жизнь твоих родителей и их родителей. Жизнь твоих предков. Разве ты не хочешь искупления грехов?

Мои родители были бедными землепашцами, жившими на другом конце света. Простые люди, как и большинство крестьян, поклонявшиеся Витарусу, богу, отвечавшему за урожай, – по крайней мере, так мне рассказывала Сейша, потому что сама я их не помнила. Когда я думала о доме, который был у меня до Цитадели, я думала только о Сейше. У нее имелись свои импровизированные алтари – посвященные богу, которому никто больше в нашей деревне не поклонялся. Сейша была предана идее, которую никто не понимал. Когда дела шли плохо, сестра уверяла, что свет спасет нас, и оказалась права.

Атроксус толковал сейчас о судьбе и пророчестве, о вещах, про которые каждый день на рассвете голосят в церквях жрецы во время службы. Он говорил о цели. О такой цели, за которую с радостью положил бы жизнь любой жрец любого бога.

И все же я не думала ни о своих родителях, ни об их родителях, ни о дальних предках, ни о пророчестве, ни о том, что мое имя войдет в анналы Цитадели.

Я думала о своих друзьях, которых разорвет в челюстях войны между богами. Я думала о людях, которые доверяли мне, последовали за мной в эту проклятую миссию и заслужили умереть за более великую цель, чем ту, что дала им я.

«Разве ты не хочешь искупления?» – спросил меня Атроксус.

Мне было наплевать на искупление собственных грехов. Но, боги, я бы отдала все, лишь бы только они обрели искупление. Чтобы оказалось, что все это было не зря. Чтобы закончить священную миссию, которую мы начинали вместе.

– Разумеется, хочу, – прошептала я. – А как же иначе?

Его одобрение упало на меня, как последние теплые лучи в сгущающихся сумерках.

– Ты всегда меня радовала, – сказал Атроксус.

На мгновение вдруг показалось, что он посмотрел на меня так, как мог бы смотреть смертный муж на свою смертную жену. Я почувствовала внезапное желание обнять его, позволить ему обхватить меня руками, как солнце выбеленные пески.

Но конечно же, я этого не сделала. У нас был не такой брак, и вовсе не такого рода поддержку он мне предлагал. Церемония, связавшая нас, скрепляла скорее веру, чем любовь, а ночь после нее была скорее подношением физических даров, нежели актом плотской любви.

И все же какая-то часть меня жаждала этого