Попаданки. Розарий для феодалок. - Людмила Вовченко

У него был запах — кожа, железо, конский пот и свежий ветер. Он остановился у края двора и не стал сразу говорить. Сначала посмотрел на людей, на работу, на розы, которые уже обживали место, и только потом перевёл взгляд на Наташу. — Вы не теряете времени, — сказал он. — Мы не можем себе это позволить, — ответила Наташа. — Можете, — вдруг сказал он. — Если вас прикрыть. Шура тихо хмыкнула: — А, ну да. «Прикрыть». Это у вас такое слово… как «наложить лапу», только красивее? Гийом повернул голову и посмотрел на неё спокойно. — Это слово означает: если кто-то полезет к вам, полезет и ко мне. Шура подняла брови. — То есть вы предлагаете нам семейный подряд по мордобою? Гийом не улыбнулся, но в уголке губ мелькнуло почти незаметное. — Я предлагаю союз. И честность. Наташа оценила именно это: он не кружил вокруг, не пытался понравиться, не обволакивал сладкими речами. Он говорил так, как говорят люди, привыкшие решать вопросы кровью и порядком. — Сколько людей вы готовы поставить рядом? — спросила она. — Двух — постоянно, — ответил он. — И ещё двоих — по первому сигналу. — Мы не крепость, — заметила Наташа. — Пока, — коротко сказал он. — Но вы строите центр. А центр притягивает. Шура тихо, чтобы слышала только Наташа, прошептала: — Нравится мне этот. Скучный, зато надёжный. Как хороший замок на двери. Наташа не ответила, но взгляд на Гийома задержала чуть дольше, чем требовала вежливость. И поймала его ответный взгляд — спокойный, прямой, без липкости. В этом взгляде было что-то ещё: не только расчёт и долг, но и внимание мужчины к женщине, которая держит себя как равная. Почти сразу после Гийома появился Этьен де Монреаль. Он вошёл так, будто двор — часть его маршрута, а не чужая территория. Тёмный плащ, аккуратные руки, запах вина и дорогого мыла (да, именно мыла — Наташа отличала): он был человеком, который умеет создать впечатление чистоты в грязном мире. И, что хуже всего, он это делал не напоказ, а как привычку. — Мадам, — произнёс он мягко, окинув взглядом розы. — Вы уже начали собирать лепестки? Наташа кивнула. — Начали. — Прекрасно, — улыбнулся Этьен. — Тогда я пришёл не с пустыми руками. Он дал знак своему слуге, и тот вынес свёрток. Ткань развернули — и Наташа увидела стекло. Не много, но настоящее: несколько маленьких бутылочек и две узкие колбы. В этом времени стекло стоило дорого и было редкостью. Оно означало не просто посуду — оно означало возможность. Шура присвистнула. — Ого. А у вас, я смотрю, не только язык подвешен, но и склады открываются по щелчку. Этьен улыбнулся ей почти ласково. — Я люблю, когда талант получает инструмент. — А вы любите получать процент, — отрезала Шура. Этьен развёл руками: — Я люблю справедливость. Наташа взяла одну бутылочку, посмотрела на свет, на толщину стекла, на форму горлышка. И почувствовала тот самый профессиональный азарт — как в прошлой жизни, когда в руках оказывался ключ к новой цепочке поставок. — Хорошо, — сказала она спокойно. — Тогда мы садимся и считаем. Этьен наклонил голову: — Я знал, что вы так скажете. Шура, проходя мимо, буркнула: — Он мне не нравится. Наташа тихо ответила: — Он и не должен нравиться. Он должен быть полезен. Шура бросила на неё взгляд, в котором было и смешное, и серьёзное: — Ты только не забудь, что полезные мужчины иногда думают, что полезные женщины — это их имущество. Наташа улыбнулась — спокойно, но холодно: — Пусть попробует. Так они и вошли в новый уровень жизни: у них появились не только грядки и работники, но и союзники, партнёры, переговоры — и впервые по-настоящему запахло не только розой, но и властью. И Наташа знала: если сегодня они научатся держать этот запах, завтра он станет их оружием. К вечеру двор изменился так, что Наташа сама поймала себя на странном ощущении — будто она смотрит не на случайно доставшийся участок земли, а на начало усадьбы. Не замка, нет. Замки строят для войны. А это место начинало жить для людей. Под навесом аккуратно сложили дрова. У стены появились бочки с водой — закрытые, подписанные углём, чтобы никто не перепутал питьевую и ту, что для стирки. Шура настояла: — Заболеют — лечить будем мы. Значит, и порядок наш. Люди бурчали, но делали. Наташа обошла сад ещё раз. Розы держались. Не все, конечно — две чахли, одна явно не приживётся, но остальные уже расправляли листья, и это было главное. В этом времени земля не прощала ошибок, зато щедро платила за уважение. Она присела на корточки, поправила слой соломы у корней, и пальцы автоматически проверили влажность почвы. — Ты сейчас выглядишь как ведьма, — раздался голос Шуры. — Такая… добрая, но если что — проклянёшь. — Ведьмы здесь долго не живут, — не поднимая головы ответила Наташа. — А хозяйки — да. Шура хмыкнула и присела рядом, вытягивая ноги. — Слушай, — сказала она уже тише. — Ты заметила, как на тебя Гийом смотрит? Наташа не сразу ответила. — Как? — спокойно спросила она. — Не как на женщину, — пожала плечами Шура. — И не как на добычу. Как на… союзника. И это, между прочим, редкость. Наташа наконец подняла голову. — Он военный. У них всё просто: либо ты надёжен, либо нет. — А ты, значит, надёжная, — ухмыльнулась Шура. — Поздравляю. Наташа усмехнулась, но внутри отозвалось тёплым, почти забытым ощущением. В прошлой жизни на неё смотрели иначе: с интересом, с расчётом, иногда с желанием. Но уважение — оно появлялось редко. И ценилось выше всего. Со стороны дома послышались шаги. Гийом вернулся — без сопровождения, без шума. Он остановился чуть в стороне, давая понять, что не вторгается. — Я хотел сказать ещё кое-что, — произнёс он, когда Наташа подошла. Шура сделала вид, что занята ведром, но осталась неподалёку. — Слушаю, — ответила Наташа. — Я служу не только своему сюзерену, — сказал Гийом. — Я служу этой земле. И людям на ней. Если вы здесь закрепитесь… многое изменится. — Вы говорите так, будто это уже решено, — заметила Наташа. Он посмотрел прямо. — Я видел, как вы работаете. И как