Альфа для центавры - Людмила Вовченко

— Чужой «мостик», — сказал Элиан через мгновение. — Не Орт. Другие. Тише и умнее. Они смотрели, где у вас смех.

— Меня это бесит, — честно сказал Каэль.

— Меня — делает внимательней, — ответила Татьяна. — Снимем?

— Нет, — остановил её Рион. — Перевернём. Пусть, кто поставил, увидит то, что мы хотим показать.

— Что мы хотим показать? — уточнила Олеся.

Татьяна ответила не сразу. Она посмотрела на круг — кто с гребнем, кто с чашей, кто с хлебом, кто с улыбкой. Посмотрела на водопад, на тёплые камни, на мост, где, будто просто так, «трое у кромки». А потом сказала:

— Пусть увидят, что мы — не витрина, мы — хор. И если им нужен звук, то они услышат не шёпот, а «нет» хором. Но сначала — смех.

— Смех? — переспросила Нина, словно примеряя слово «оружие» к слову «смех».

— Смех — это голос, — ответила Татьяна. — Он лечит дом. И ранит тех, кто ненавидит живых.

— Это красиво, — сказал Элиан. — И разумно.

Каэль хмыкнул, но усмехнулся. Рион коротко кивнул. Полина отступила на шаг, чтобы не закрывать вид. Яна уронила фрукты — по делу, для света.

Татьяна шагнула в центр. Под ногами было тепло — камень запомнил их ступни. Водопад взял ноту повыше, будто подпоёт.

— Земные, — сказала она. — По моей команде. На счёт три — смеёмся. Сначала — тихо, потом — громче. Без крика. Мы смеёмся как дома. И держим взгляд. Не в купол, не в воду — друг на друга.

— Мы всегда так смеялись, — сказала Лина.

— На Земле — нет, — отозвалась Татьяна. — Смотрели в стол, в телефон, в окно. Теперь — в лицо. Раз. Два. Три.

Это был не хохот и не визг. Это был настоящий, тёплый, разный смех. Нина сначала просто хихикнула — ровно на один слог, но этот слог поймали Лина и Алла и добавили свой. Олеся дала низкий, бархатный звук, тот, что обычно прячет под сарказмом. Яна — как солнечный зайчик на стене. Полина — раз за разом, как пульс. Татьяна — ровно, как метроном, но в конце позволила себе сорваться на ноту выше. Водопад загудел богаче. Купол отозвался дрожью.

Тонкая травинка-маркер дернулась — как игла на записи. Цвет её сбился, из зелёного стал белым, как будто не понял фон. Нить к камню дрогнула, но рионовы ладони держали камень «глухим». Элиан тихо повёл рукой — и вокруг маркера сложился пузырь, как мыльная капля. Каэль вдохнул — и капля осторожно отлепилась от коры, зависнув в воздухе.

— Готово, — сказал Элиан.

— Подарим им нашу запись, — предложила Татьяна. — Пусть знают, что «совместимость» у нас — с домом, с водой и друг с другом. А не с их сметами.

— И пусть подавятся, — добавила Алла.

— Это уже избыточно, — заметила Полина, но улыбнулась.

* * *

Когда «мостик» погас и растворился в ладони Элиана, все будто выдохнули. Дом под куполом дал сладкий воздух. Водопад снова стал равномерным. Гребни на головах женщин мягко теплились.

— Это место — наше, — сказала Татьяна. — Не только для смеха. Для разговоров. Для молчания. Для планов. Здесь будем встречаться. Раз в недел

ю — точно. Кто сможет — чаще.

— Назовём? — предложила Яна.

— «Остров голоса», — тихо сказала Нина.

— Поддерживаю, — откликнулась Лина. — Потому что здесь звучит то, что обычно молчит.

— «Остров голоса», — повторила Татьяна. — Принято.

На мгновение всё стало слишком правильным — вода, хлеб, гребни, мост, трое у кромки… И в эту правильность как раз вошёл чужой звук — не грубый, не наглый, но чужой. Вдалеке, за куполом, в сторону Кромки, воздух разрезало короткое «цззз» — как если бы кто-то запустил тончайшую пилу. Дом не испугался — напрягся. Песня Кромки взяла нижнюю октаву.

— Слышите, — сказал Элиан.

— Слышу, — ответила Татьяна. — И говорю: сегодня — девичник. Мы не отменяем жизнь из-за чужих пил.

— Но ускоряем сбор, — вставил Каэль. — Без паники.

Собирались быстро, но без суеты. Круг «закрыли» так, как учила Саира: ладони на сердце — вдох, ладони к воде — выдох, ладони к небу — спасибо. Гребни сняли и убрали в общий мешочек — чтобы не терялись. Хлеб — в корзину. Фрукты — в ладони. Нина — к Татьяне.

— Я не боюсь, — шёпотом сказала Нина в плечо. — Я хочу. Домой.

— Идём, — ответила Татьяна.

Мост из света вытянулся снова. Под куполом пахло настороженно — как перед грозой, которой не будет. На дальнем выступе трое были уже ближе; они шли рядом — не перегораживая путь, но создавая стену, воздух и огонь. Рион взял у Лины корзину, будто это было его рождение. Элиан держал ладонь у воды, и вода становилась «тише». Каэль взглядом выжигал всё лишнее на пути.

— Скажи мне «умница», — попросила Алла у Татьяны, словно переводя собственную тревогу в игру. — Я иду тихо. И рот держу.

— Ты — умница, — сказала Татьяна. — Но рот всё равно будем проверять.

Алла всхлипнула — со смехом.

— Тань, — Лина чуть коснулась её локтя, — ты чувствуешь, что теперь мы идём как группа, а не как стая?

— Чувствую, — кивнула Татьяна. — И я чувствую, как дом улыбается.

— Дом улыбается, когда ты не забываешь про «кухонную лампу», — шепнул Элиан сбоку.

— И про «нет» хором, — добавил Каэль тоже слишком близко, но так, что воздух не сгорел.

— И про хлеб, — резюмировал Рион и поднял корзину повыше. — Порядок — это еда, вода и слова. Остальное — приложение.

* * *

Вечером дом снова пах хлебом. Гребни лежали на столе, как светлячки. Женщины уселись парами, тройками, кружками; смех знал, где ему быть, слёзы — тоже. За куполом тонкая пила ещё раз пропела на одном дыхании и успокоилась, как будто «с той стороны» кто-то понял: сегодня среди этих людей лучше не шуметь.

— Мы молодцы, — сказала Алла, и никто даже не возразил.

— Мы — «мы», — поправила Татьяна. — И у нас теперь есть место. С голосом.

— Тогда я зажгу… — Яна поднялась и коснулась плафона на