Избранницы правителей Эёрана: история демонов Нарака. Трилогия (СИ) - Свадьбина Любовь

Последним Шаакаран выкладывает письмо в голубом надушенном конверте. С ним он возился очень долго, придумывая достойный текст, но остановился на лаконичном:

«За свою безопасность плачу дорого, это первый взнос». 

И только сейчас, устроившись за своим столом, подперев щёку кулаком и любуясь художественно расставленными мешками с откупом, Шаакаран начинает сомневаться в правильности своего послания. Какое‑то оно слишком короткое и, положа руку на сердце, невнятное: мало ли какие у Манакризы представления о безопасности? Вдруг для неё и хвост сломать пару раз вовсе не значит подвергнуть хозяина хвоста опасности, ведь со сломанным хвостом вполне можно жить!

В общем, к концу завтрака обитателей факультета лаконичная записка превращается в огромный список того, что ни в коем случае нельзя делать с Шаакараном.

Но и так Шаакарану тревожно, он ёрзает на стуле, хвост мечется из стороны в сторону: ему всё кажется, что в списке на полсотни пунктов не хватает чего‑то важного. Очень важного!

И тут, как гром среди ясного неба, на Шаакарана обрушивается воспоминание о ярко представленной Манакризе с мечом, рассекающим его броню и обнажающим тело. У Шаакарана мурашки бегут по этому самому телу, он хватает список, вытаскивает ручку.

Дверь в аудиторию распахивается, Манакризу Шаакаран узнаёт мгновенно – по силуэту, по её особой ауре, по собственным трепетным ощущениям – и, всё ещё захваченный фантазией, в которой Манаркиза мечом срезает с него броню, поспешно выпаливает:

– Меня не раздевать! Я плачу!

Манакриза застывает на пороге. Фиолетовые блёстки мерцают на её веках и обнажённых плечах – словно восхитительная россыпь звёзд. Шаакаран смотрит на неё во все глаза, и список вместе с ручкой сминаются в его сжавшихся руках.

– Обычно платят за то, что раздевают, – замечает Манакриза. – Но если настаиваешь… за сколько тебя не раздевать?

– Вот! – Шаакаран обеими руками указывает на мешки со взяткой.

Соблазнительно посверкивая плечами и глазами, Манакриза подходит к своему столу и поочерёдно открывает все три мешка. Пока она хмуро оглядывает содержимое, Шаакаран елозит по сидению и бьёт хвостом соседний стол.

Из среднего мешка Манакриза вытаскивает огромный окорок в вакуумной упаковке, перевязанный алой лентой. Взвешивает его в руке, вытягивает, на глаз сравнивая размер с Шаакараном: окорок в длину почти равен его телу.

– Не раздевать, говоришь… – хищно тянет Манакриза, и Шаакаран застывает.

Опять у него по телу мурашки. И сердечки не в порядке… он передвигается на край стула и добавляет неожиданно робко:

– Да.

– Мало платишь. – Манакриза, жадно взглянув на окорок, засовывает его обратно в мешок.

– Там ещё украшения…

Вытянув свой стул из‑под стола, она усаживается напротив прикрывшегося хвостом Шаакарана и заглядывает ему в глаза:

– К продуктовому набору и побрякушкам докинешь помощь в одном деле. Всё объясню на обеденном перерыве. И только попробуй улизнуть – найду и раздену. Понял?

Шаакаран отчаянно кивает много‑много раз.

В аудиторию, наконец, заходят позавтракавшие девушки. Они удивлённо поглядывают на блестящие золотыми изломанными боками мешки. Манакриза, по‑хозяйски осмотрев дары, довольно легко отправляет их под стол и садится, бросает на Шаакарана многозначительный взгляд.

Тот, продолжая прикрывать «страдающие» от чрезмерного растяжения сердечки хвостом, разворачивается к интерактивной доске. Косится на Манакризу, на её крепкое плечо в россыпи блёсток. Он не может от них оторваться, и думать толком тоже не может: слишком сумбурно у него в голове.

Мысли путаются…

Перескакивают на то, как шёлковое лиловое платье облегает грудь и бёдра Манакризы, на сверкание блёсток на её веках, на непривычно распущенные волосы…

И лишь пару часов спустя, когда профессор вовсю читает лекцию об этикете, до Шаакарана доходит: «Почему я плачу, чтобы она меня не раздевала? Я же не боюсь раздеваться перед женщинами! Я очень даже за то, чтобы раздеваться перед женщинами! И, да, это мне можно платить за то, чтобы такую красоту посмотреть, а не я должен откупаться от просмотра. Да что это такое?! Я же себя не стесняюсь! Я же… я… не зря же я столько мышцы прорабатывал, столько занимался, чтобы было, что показать, а она… она… она готова променять такое роскошное зрелище на какую‑то еду! Да она ничего не понимает в демонах!»

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Если бы не повышенные требования безопасности, Шаакаран прямо сейчас сорвал бы с себя броню и продемонстрировал кубики пресса. Но нельзя. Он бросает на Манакризу, внимательно слушающую профессора, недовольный взгляд.

Плечо у неё блестит, фиолетовые искорки размазались по шее, ключицам, попали на скулу, пряди тёмных волос. Не у каждой невесты в аудитории такая гордая, правильная осанка, и грудь не у каждой такая объёмная и так бодро торчит, выпуклостями прямо указывая на то, что нижнего белья, по крайней мере, сверху, на её хозяйке нет.

Шаакаран прикусывает губу.

Потом возвращается мыслями к себе любимому, залезает в планшет, в галерею. Просматривает селфи и профессиональные фото, отбирая самые‑самые в отдельную папку. Аж язык высовывает от усердия. Но и результат того стоит: прекрасные ракурсы, Шаакаран блестящий от блёсток, Шаакаран блестящий от масла, Шаакаран не блестящий. В одежде и даже без неё.

«Да многие в очередь встали бы посмотреть на это!» – гордый своими достижениями Шаакаран запускает слайд‑шоу и, пользуясь тем, что профессор отворачивается к доске сменить картинку с раскладкой столовых приборов, подсовывает планшет Манакризе.

– Это дороже окорока, – шепчет он.

Манакриза опускает взгляд на экран, вздёргивает бровь. Сердце Шаакарана пропускает удар. Он ждёт – ждёт восхищения, сожаления об отказе на него смотреть и… ну чего‑нибудь привычного.

– Бывает и лучше, – шепчет в ответ Манакриза и отодвигает планшет обратно. – Окорок лучше.

Только природная грация помогает Шаакарану удержаться на стуле и не рухнуть в проход.

«Да как она смеет?! – от возмущения Шаакаран не может вымолвить ни слова. – Да я… да она… да она ещё пожалеет, что меня не оценила! Она ещё увидит, что я самый красивый, самый завидный и самый лучший демон Нарака! Я докажу ей, что она неправа! Она будет от меня в восторге! Она ещё станет умолять, чтобы я перед ней разделся! А я не стану!»

Обиженный в лучших чувствах Шаакаран забирает планшет и начинает обдумывать план страшной мести.

Глава 16

Для Мада дни с исчезновения Леонхашарта и Насти с её саламандрой – чёрные дни. Даже не так: пречернейшие! Юмаат ведь всё равно, какие там катаклизмы происходят, ей вынь да положь Леонхашарта, потому что он ей дракона обещал (Мада при мысли об этом передёргивает: тогда всему НИИ хана), и объект пятнадцатую невесту тоже вынь да положь. Так же как и отчёты по наблюдению за саламандрой пятнадцатой невесты. И да, то, что саламандра тоже таинственно пропала, миледи Юмаат совершенно неинтересно.

Ей нужны отчёты, а не оправдания. И точка.

Так что девять дней Мад неустанно прочёсывал кольцевой город Нарака. Теперь вот до канализаций добрался. А что? Прятаться здесь могут? Могут! У него вот отлично получается прятаться в канализации даже от всевидящей Юмаат.

А что темно, с потолка капает, мимо в бетонном жёлобе течёт не самая ароматная вода – мелочи, от которых спасает респиратор с ароматизаторами и прибор ночного видения.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Один недостаток – есть не очень приятно, но Мад для лорда удивительно непривередливый: в НИИ под руководством миледи Юмаат быстро избавляются от аристократических закидонов.

В канализации даже романтично и уютно, если широко посмотреть!

Такие неспешные мысли проплывают в голове Мада, когда в тоннеле канализации раздаётся до ужаса знакомый голос: