Хризолит и Бирюза - Мария Озера

Я обернулась. В его глазах не было желания вернуть меня за тот стол, обратно в круг лиц, которых я никогда не могла по-настоящему полюбить. Этот союз — не про счастье. Он про долги и обязательства, про пути, ведущие не туда.

— Ты не понимаешь! — выкрикнула я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам и тут же замерзают на ветру.

Нивар молча набросил на мои плечи меховую мантию — тёплую, тяжелую, как обещание — и крепко взял меня за руку, увлекая прочь, в объятия неспокойной стихии. Помня о том, что я до сих пор боязливо отношусь к автомобилям, он ведёт меня не к гаражу, а к конюшне. Там, среди паров дыхания лошадей и скрипа снега, он седлает коня, помогает мне взобраться и садится впереди, вынуждая обнять его сзади.

Его тепло мгновенно отрезвило и дало уверенности, словно я держалась за что-то реальное в этом зыбком мире. Холодный ветер развевал наши волосы, щипал щёки, а сердце билось быстрее — от смеси страха, волнения и странного облегчения.

— Ты в безопасности, — произнёс Нивар тихо, так, будто чувствовал, как мои мысли блуждают в тёмных глубинах неуверенности.

Я кивнула, сосредоточившись на ритме животного под нами. Каждое движение лошади будто связывало меня с реальностью, даря крошечные искры уверенности.

Мы мчались вдоль замёрзшей реки, что извивалась внизу, уводя дорогу к Нижнему городу. Я закрыла глаза, позволяя ветру уносить страхи. С каждым ударом копыт о землю, с каждым пронзительным порывом ветра Нивар становился всё ближе — маяк в бушующем море эмоций.

Я понимала: я не одна.

Нивар гнал лошадь, как безумец. Я вцепилась в его пиджак на груди, чувствуя, как под пальцами влажнеет ткань от снега и моей дрожи. Ветер свистел в ушах, ледяные иглы кололи кожу, пейзаж сливался в одно сплошное белое полотно. С каждой секундой страх всё сильнее сжимал горло, но ослабить хватку я не могла — иначе соскользну, исчезну, растаю в этой метели.

Внезапно Нивар резко свернул, и лошадь, словно сама уловив его порыв, прыгнула на узкую тропу, ведущую вниз. Я прижалась к его спине, почти теряя дыхание. Мы спускались к морю. К причалу.

Откуда он узнал, что я именно туда стремилась?..

Глаза защипало, и слёзы тут же замёрзли на щеках. Я уткнулась лицом в его плечо, впитывая его запах — смесь холода, кожи и чего-то, как будто знакомого с детства. Нивар на мгновение откинул голову назад, бросив на меня короткий взгляд. В решимости его глаз сквозила забота, и это больнее всего кольнуло сердце: он всегда был моим защитником. И сейчас — тоже.

Приближаясь к причалу, лошадь сама сбавила ход, словно чуяла, что впереди нас ждёт развязка. Вода мерцала под луной, чёрная и холодная, будто зеркало, готовое поглотить всё лишнее. С каждым шагом мои страхи растворялись, уступая место странной надежде. Нить, связывавшая нас с Ниваром с самого начала, снова натянулась, и я почти поверила, что вместе мы сможем всё.

У причала нас ждал небольшой корабль, покачивающийся на волнах. Лошадь фыркнула, остановилась. Нивар спрыгнул первым, протянул руку, помогая мне слезть.

— Я не понимаю, что ты делаешь, Нивар, — пробормотала я сквозь слёзы, которые тут же слились с инеем на моём лице.

— Я вызвал Дмидена на дуэль, — произнёс он низко, сквозь зубы, словно каждое слово было отравлено воспоминанием. — Потому что он сказал, что заберёт тебя у меня.

Он отвёл лошадь к вбитому в землю столбу, оставил её и повёл меня дальше к кораблю.

— И самое ужасное, — продолжил он, сжав мою руку так, что побелели пальцы, — что он имеет на это право.

Морозный ветер бил в лицо, резал кожу мелкими снежинками, а внутри меня разгорался другой огонь — тревожный, неровный, но настоящий.

Нивар вдруг остановился, резко развернулся ко мне. Его лицо, обычно сдержанное и непроницаемое, теперь было полно боли и сожаления. Он прижал меня к себе, обнял так крепко, словно пытался заслонить от всего мира — от ледяного ветра, от прошлого, от чужих решений.

— Я заметил, что последний месяц ты быстро уставала, больше ела, — его голос дрожал, но не от холода. — Сначала я подумал: просто стресс. Но потом… та твоя тошнота на балу…

Я замерла, глядя в его глаза, и сердце замедлило ритм, будто само знало, к чему он ведёт.

— На следующий день я отправился в лазарет, — произнёс он почти шёпотом, и уголки его губ дёрнулись, будто он хотел улыбнуться, но не смог. — И вынудил доктора раскрыть мне врачебную тайну.

Сквозь ледяной ветер его голос достигал меня, словно тёплый луч, пробившийся сквозь завесу метели. Я подняла глаза на него — в них стояла вина, такая острая, что казалось, она ранит и его самого.

— Моё сердце разрывается от мысли, что я позволил тебе пройти через это, — выдохнул он, словно каждое слово было признанием и мукой.

— Но сейчас мы есть друг у друга, — прошептала я, и на его лице мелькнула слабая улыбка, больше похожая на отчаянную надежду. Его ладони, обожжённые холодом, легли на моё лицо. Он осыпал его поспешными, дрожащими поцелуями, будто боялся, что метель в следующую секунду разлучит нас навсегда.

Внезапно он отстранился. Его глаза расширились, непривычно растерянные. Я впервые видела в нём эту хрупкость, почти детскую — он не знал, что делать дальше, и потому держался за меня, как за последнюю опору. Ветер, кружившийся вокруг, стихал, словно сам мир, усталый от бури, уступал место нашей близости.

Он снова коснулся моей щеки, и его пальцы прошли по ней так нежно, что я едва не зажмурилась. Между нами росло напряжение — тихое, но опасное, как искра, готовая воспламенить запретное пламя.

Его губы осторожно накрыли мои. Поцелуй был влажным от слёз и горьким от боли, но вместе с тем — полным такой нежности, что сердце моё забилось в унисон с его дыханием.

На миг исчезло всё: метель, дорога, тьма. Оставались только мы — двое, заключённые в это мгновение, словно в стеклянный шар, где кружился снег и пылала наша тайная, страшная, но живая надежда.

Как будто в ответ на наш поцелуй снежный ветер вокруг стих; лишь лёгкий шёпот снежинок напоминал о холоде, который вёл свою бесконечную борьбу с теплом, разгоревшимся в нашей груди. Я прижалась к нему крепче, запоминая каждую черту — строгий овал лица, линию скул, хризолитовый блеск его глаз, горящих волнением и страстью.

— Мы справимся, — наконец произнёс он