Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

Я молча кивнула в сторону стола, где слепило глаза сапфировое колье.

Амалия взглянула на драгоценности и судорожно выдохнула, прижав ладонь к губам, словно ее тошнило.

— Спрячь это. Умоляю тебя, вели Прасковье унести это в подвал, сжечь, закопать! Это не золото, Аннет, это кровь! Ты не понимаешь, в чьи лапы тебя отдала Государыня! Двор молчит, потому что все боятся его денег и связей, но в Москве… в Москве о нем шепчутся такое, от чего волосы дыбом встают даже у видавших виды гвардейцев!

— Успокойся, Амалия, — я насильно усадила ее в кресло, хотя у самой поджилки тряслись. Присела рядом, поймав ее безумный взгляд. — Дыши. И говори. Я должна знать все. Моя память пуста, я не могу идти на плаху с закрытыми глазами.

Строганова сглотнула, ее карие глаза расширились от ужаса, отражая пляшущие языки пламени в камине. Она понизила голос до едва различимого, сиплого шепота.

— Семен Петрович Голицын — не просто старик, Аннет. Он чудовище. Настоящий, порочный монстр. В его подмосковном имении, в Кузьминках, устроен самый настоящий гарем. Он отобрал тридцать красивейших крепостных девок, заставил их называть себя «нимфами» и запер в отдельном крыле дворца. Каждую субботу он велит топить огромную мраморную баню. Он ходит туда с ними… и там предается такому разврату, о котором приличной даме и подумать грешно! Он заставляет их пить до беспамятства, хлещет розгами ради забавы и… творит непотребства, от которых плачут даже его собственные пьяные лакеи.

Я слушала ее, и к горлу подкатывал липкий ком. Порочный старик-садист с абсолютной властью над живыми людьми. Худший кошмар любой женщины в любую эпоху.

— Это еще не все, — Амалия подалась вперед, ее дыхание было частым и горячим. — Ты же знаешь, сейчас в моде домашние театры. У Голицына в Москве тоже есть театр, огромный, изысканный. Но знаешь, какие представления дают его крепостные актеры? Он заставил их разучивать трагедии греческих авторов — Софокла, Еврипида. И они играют… голышом, Аннет! Абсолютно нагими перед его пьяными гостями-самодурами! Тех девушек и юношей, кто от стыда отказывается выходить на сцену без платья, наутро запарывают на конюшне до костей. Он считает себя античным богом, которому дозволено все!

— Неужели никто не пожаловался Императрице? — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как страх внутри меня начинает переплавляться в холодную, злую ярость. — Она же позиционирует себя как просвещенная государыня, переписывается с Вольтером!

— Пожаловался? — Амалия горько и страшно усмехнулась. — Кто? Крепостные? Для закона их не существует. А дворяне… Голицын ссужает деньгами половину Сената. Он знает столько грязных тайн о каждом министре, что его никто не смеет тронуть. Но самое страшное, Аннет… самое страшное — это то, что случилось с его женами.

Строганова судорожно схватила меня за плечи. Ее ногти больно впились в мою кожу сквозь ткань персикового платья.

— Его первая жена, графиня Воротынская,— Амалия заговорила так тихо, что я едва разбирала слова. — Была красавицей. Не чета Софье, истинная роза. Спустя год после свадьбы Голицын заподозрил ее в измене. Ему показалось, что она слишком ласково улыбнулась молодому корнету на приеме. Знаешь, что он сделал? Он не стал подавать на развод. Он велел связать ее, раздеть дотла, запер в конюшне и лично… слышишь, лично засек кнутом до смерти. Ее хоронили в закрытом гробу, официально объявив, что графиню скосила апоплексический удар. Но слуги проболтались.

Мне показалось, что воздух в комнате стал ледяным. Перед глазами встало сморщенное, напудренное лицо Голицына и его водянистые, абсолютно мертвые глаза. «Мои прежние супруги были весьма покорными женщинами…» — вспомнила я его скрипучий голос. Боже.

— А вторая?— хрипло спросила я. — Ты говорила, их было три.

— Вторую, княжну Шелехову, он взял совсем молодой, ей едва исполнилось шестнадцать, — слеза наконец скатилась по бледной щеке Амалии, оставляя грязный след на румянах. — Она прожила в его адском доме полгода. Не выдержала. Попыталась бежать среди ночи, переодевшись в платье лакея. Но его псари настигли ее у заставы. Голицын не стал ее бить. Он поступил хуже. Он велел спустить ее в самый глубокий, сырой подвал своего московского дома. Там нет окон, только крысы и ледяная вода на полу. Он запер железную дверь и… умучил ее голодом, Аннет. Она кричала три дня, умоляя о куске хлеба, пока весь дом притворялся, что ничего не слышит. Когда дверь открыли, от нее остались только кожа да кости. Третью жену он привез из глухой провинции, она прожила два года и просто тихо угасла, сошла с ума от страха и круглосуточного созерцания его бесчинств.

Амалия разрыдалась, уткнувшись мне в плечо. Ее тело содрогалось от рыданий. Она искренне любила прежнюю Анну и сейчас оплакивала меня, понимая, что против воли Екатерины Второй пойти невозможно. Если Императрица сказала «иди под венец», значит, карета уже запряжена.

А я сидела неподвижно, глядя на огонь.

Ужас, который сковывал меня последние часы, бесследно исчез. На его место пришло абсолютно ясное, прозрачное понимание ситуации. Меня, Алису, свободную женщину из двадцать первого века, пытаются скормить серийному маньяку и садисту просто потому, что я оказалась удобной пешкой в большой политической игре. Екатерина наказывает Куракина моей смертью.

«Ну уж нет, Ваше Величество», — мысленно произнесла я, и на моих губах заиграла злая, хищная улыбка, от которой Амалия, отстранившись, испуганно икнула.

В моем мире нас учили: если на тебя нападает хищник, у тебя есть два варианта — бежать или драться так, чтобы выколоть ему глаза. Бежать мне некуда — вокруг восемнадцатый век, крепостное право и бескрайняя заснеженная Империя. Значит, я буду драться. По московским правилам. Без пощады, без правил, без благородства.

Я ласково погладила Амалию по голове, вытирая ее слезы шелковым платком.

— Полно плакать, душа моя. Ты сослужила мне великую службу. Информация — это самое дорогое оружие, и теперь оно у меня есть.

— Аннет… что ты задумала? — прошептала Строганова, с испугом и внезапным благоговением глядя на мое изменившееся лицо. В моих фиалковых глазах больше не было слез — там горел холодный, расчетливый огонь. — Ты не можешь отказать Государыне. Это монастырь!

— Монастырь — это прекрасное, тихое место, Амалия. Там, по крайней мере, кормят и не бьют кнутом, — я поднялась с кресла, и мой персиковый шелк шуршал, как чешуя змеи. — Но я не собираюсь ни в монастырь, ни