Попаданка. Тайны модистки Екатерины. - Людмила Вовченко

улыбаются люди, у которых внутри наконец-то сошлись линии, долго бродившие врозь. Бумага перед ней была испещрена быстрыми, уверенными штрихами: силуэты, линии плеч, вырезы, причудливые изгибы причёсок. Она рисовала не просто наряды — она рисовала характеры.

Екатерину она снова и снова видела как солнце. Не нежное утреннее, а полуденное, тяжёлое, властное. Лучи — это золото, медь, отблеск алого. Высокие причёски — не ради пышности, а ради масштаба. Чтобы входила — и воздух менялся.

«Вам не нужны украшения, — подумала она, — вы сами украшение».

Фрейлины выходили иными: лебеди, фарфоровые, вытянутые, чуть холодные. Белые, серебряные, жемчужные тона. Чёткая линия шеи, открытая ключица, волосы — не вверх, а назад, словно крылья, сложенные перед полётом. Маскарад, но не балаган. Игра, но с достоинством.

Она увлеклась настолько, что не сразу заметила, как в комнату вошли сестра покойного мужа и монашка — та самая, с которой всё началось. Они остановились у двери, не решаясь прервать.

— Вы так рисуете, будто… — начала сестра и осеклась. — Будто это всё уже было.

Елизавета подняла голову, моргнула, словно возвращаясь из другого мира.

— Было, — честно сказала она. — Но не здесь.

Монашка подошла ближе, разглядывая листы. В её взгляде не было осуждения — только живой, почти девичий интерес.

— Это… для бала? — тихо спросила она.

— Для маскарада, — кивнула Елизавета. — Но такого, чтобы после него уже никто не захотел вернуться к прежнему.

Сестра хмыкнула.

— Вы говорите так, будто уверены, что это получится.

Елизавета усмехнулась — с лёгкой, почти мальчишеской дерзостью.

— Я не уверена. Я знаю.

Слова повисли в воздухе. И именно в этот момент сестра вдруг рассмеялась — негромко, удивлённо.

— Знаете… — она покачала головой. — Я ведь вас боялась. Ту, прежнюю. Вы были… пустой. Красивой, но пустой. А сейчас… — она замялась. — Сейчас вы живая. И это даже страшно.

Монашка медленно перекрестилась, но не от ужаса — от какого-то своего, внутреннего решения.

— Я всю жизнь думала, что мне туда, — сказала она неожиданно. — В тишину. В отречение. А сейчас смотрю на вас… и думаю: может, я просто не знала, что жизнь может быть такой.

Елизавета посмотрела на неё внимательно. Без снисхождения. Без жалости.

— Вы ещё не постриглись, — мягко сказала она. — Значит, у вас есть выбор.

В дверь постучали. Служанка передала письмо, запечатанное личной печатью.

Елизавета разломила сургуч — и брови её приподнялись.

Письмо было от самой Екатерины.

Короткое. Чёткое. С характерной иронией:

«Милостивая государыня Оболенская.

По указанному адресу вам будут предоставлены апартаменты — временно.

Для работы.

Портнихи прибудут завтра.

Остальных людей выбирайте сами — я хочу видеть ваш вкус, а не чужой.

И да… Ржевский передаёт вам поклон. Сказал, что вы его заинтриговали.

Не знаю, чем именно.

Разберёмся после маскарада.»

Елизавета фыркнула.

— Кто такой Ржевский? — вслух спросила она, даже не поднимая глаз.

Сестра прыснула со смеху.

— О, это имя вам ещё аукнется. Сердцеед, скандалист, любимец двора и личная головная боль государыни.

— И при чём здесь я? — спокойно поинтересовалась Елизавета.

— Вот этого, — сестра пожала плечами, — никто не знает.

Монашка смотрела на неё с новым выражением — почти с восхищением.

А Елизавета снова склонилась над бумагами.

Работа ждала.

И впервые за долгое время она чувствовала: она на своём месте.

Глава 7.

Глава 7.

Елизавета Оболенская проснулась с ощущением, что мир вокруг неё наконец-то перестал шататься, но при этом стал куда опаснее, чем вчера.

Не потому, что за окном был XVIII век, а потому, что у неё в голове — наконец — сложилась чёткая мысль:

Если я сейчас не возьму всё под контроль, меня либо раздавят, либо превратят в посмешище.

А она терпеть не могла ни первого, ни второго.

Комната, в которой она остановилась в апартаментах, предоставленных по личному распоряжению императрицы, была просторной, светлой и пугающе пустой. Высокие окна, занавешенные тяжёлым кремовым штофом, пропускали мягкий утренний свет. Пол — тёмный, натёртый до зеркального блеска. Мебель — строгая, дорогая, но без уюта: кровать с балдахином, массивный туалетный столик, два кресла и узкий секретер.

Всё — как будто временно.

Как будто ей дали понять: пользуйся, но не привыкай.

Елизавета села на край кровати и провела ладонями по лицу. Кожа за последние недели заметно изменилась. Исчезла землистость, ушла тусклость. Да, ещё не идеально — но она видела результат. И это было… почти пугающе приятно.

— Так, — пробормотала она себе под нос, — давай без истерик. Ты не в салоне в центре Москвы, но и не в каменном веке. Всё решаемо. Почти всё.

Она подошла к зеркалу.

Отражение больше не вызывало шока. Перед ней стояла молодая женщина — стройная, с правильной осанкой, с чуть заострёнными чертами лица, которые при правильной подаче могли выглядеть аристократично, а при неправильной — устало и серо. Волосы… вот с волосами была отдельная история.

Елизавета медленно провела пальцами по прядям.

— Ну, здравствуй, моя главная головная боль, — вздохнула она.

Ни лака.

Ни мусса.

Ни геля.

Даже понятия «фиксатор» в привычном смысле здесь не существовало.

И как, интересно, они вообще держат эти монументальные конструкции на головах? На честном слове и молитве?

В дверь осторожно постучали.

— Входите, — сказала она, уже зная, кто это.

Монашка — та самая, что всё это время была рядом, — вошла неслышно, словно тень. В мирской жизни её звали Анной. Сейчас она ещё носила скромное одеяние,