Попаданка. Тайны модистки Екатерины. - Людмила Вовченко

союзами чаще всего скрывается усталость, раздражение и тихая ненависть.

Нет.

Он не для этого.

Но почему тогда имя Оболенской не отпускало?

Он медленно выдохнул, усмехнулся самому себе и пошёл дальше по коридору, где уже начинали сгущаться слухи о грядущем бале.

— Посмотрим, — тихо сказал он. — Что ты за птица теперь, госпожа Оболенская.

И впервые за много лет в его голосе прозвучало не презрение — а интерес.

Глава 6.

Глава 6.

Елизавета проснулась с тем странным, почти забытым чувством, которое в прошлой жизни приходило к ней только перед большими показами и ответственными проектами: в голове уже было тесно от образов, линии наслаивались одна на другую, цвета вспыхивали и гасли, как искры, а руки зудели — срочно нужно было что-то рисовать, чертить, фиксировать, пока всё это не рассыпалось.

Она села прямо в постели, не зовя горничную, нащупала на прикроватном столике бумагу и карандаш. Бумага здесь была грубоватая, чуть желтоватая, карандаш — мягкий, оставляющий тёмный след, но сейчас это было даже к лучшему. Не до изысков.

Сначала — Екатерина.

Елизавета поймала себя на том, что рисует не лицо, а силуэт. Широкий, уверенный, тяжёлый внизу и словно светящийся сверху. Солнце — да, именно так. Не юная, не эфемерная, а большая, властная звезда, вокруг которой всё вращается. Волосы — не просто уложенные, а поднятые, как корона, но не жёсткая, а живая, будто сотканная из света и движения. Она провела несколько быстрых линий, добавила объём, отметила, где должны лечь пряди, как они могут подчеркнуть шею, плечи, осанку.

— Солнце… — пробормотала она себе под нос и усмехнулась. — Ну конечно. Кто же ещё.

Дальше пошли фрейлины.

Здесь рука стала быстрее, увереннее. Лебеди. Длинные линии шеи, плавные изгибы, крылья — нет, не крылья, но намёк на них в складках ткани, в силуэте причёски. Она мысленно уже видела, как они двигаются по залу, как их головы чуть склоняются, как блестят украшения в волосах. Не одинаковые — нет, это было бы скучно, — но объединённые общей темой, единым ритмом.

Она рисовала и почти не замечала, как в комнате стало светлее, как скрипнула дверь.

— Госпожа… — неуверенно начала сестра мужа и замолчала, увидев стол, заваленный бумагами.

Елизавета подняла голову, моргнула, будто возвращаясь из другого мира, и улыбнулась — широко, по-настоящему.

— Посмотрите, — сказала она и, не вставая, поманила сестру к себе. — Только честно. Что вы здесь видите?

Та подошла, наклонилась над листами, сначала нахмурилась, потом глаза её расширились.

— Это… — она запнулась, подбирая слова. — Это будто живое. Я не понимаю, что именно, но… красиво. И как-то сразу ясно, что это для двора.

— Потому что я не просто причёски рисую, — спокойно ответила Елизавета. — Я рисую характеры. Власть. Движение. Людей такими, какими они хотят себя видеть.

Сестра посмотрела на неё пристально, словно впервые по-настоящему.

— Вы… совсем другая, — сказала она тихо. — Раньше вы тоже говорили красиво. Но это было… пусто. А сейчас — будто вы знаете, что делаете.

Елизавета усмехнулась. Самоирония проснулась мгновенно.

— Скажем так, я наконец занялась тем, что умею. И тем, что мне действительно интересно.

В этот момент в дверях появилась монашка. Она держалась осторожно, как человек, привыкший не мешать, но любопытство оказалось сильнее.

— Простите, госпожа, — сказала она. — Я услышала голоса…

— Заходите, — махнула рукой Елизавета. — Вы как раз вовремя. Скажите мне, сестра, как вы думаете… женщине обязательно уходить в монастырь, если жизнь вдруг оказывается куда шире, чем она ожидала?

Монашка растерялась, покраснела, но не отвела взгляда.

— Я… я никогда не думала об этом так, — призналась она после паузы. — Я полагала, что путь уже выбран. Но… я ведь и правда ещё не постриглась.

— Вот именно, — мягко сказала Елизавета. — А значит, у вас есть выбор. И, возможно, у вас есть талант. Или просто желание жить не в тени.

Она увидела, как в глазах монахини мелькнуло что-то новое — страх, смешанный с интересом. И это было хорошо. Очень хорошо.

Работа захватила их всех. Сестра подавала бумагу, монашка осторожно держала свечу, чтобы свет падал ровнее. Они спорили о тканях, о цветах, о том, что позволительно, а что нет. Елизавета ловила себя на том, что говорит быстро, увлечённо, иногда резко, но не из раздражения — из азарта. Она зажигала. И видела, как загораются другие.

Где-то ближе к полудню принесли письмо.

Плотная бумага, аккуратный почерк. От Екатерины.

Елизавета читала и улыбалась всё шире. Апартаменты. Временные — пока, но с возможностью остаться. Портнихи — лучшие, проверенные. И в конце, будто между прочим, приписка:

«К слову, господин Ржевский передавал вам привет. Настойчиво.»

Она фыркнула — совершенно не по-дворянски.

— Ржевский? — переспросила она вслух. — Это ещё кто?

Сестра расхохоталась так, что даже прикрыла рот рукой.

— О, это имя вы забыли очень вовремя, — сказала она. — Сердцеед. Бабник. Любимец двора и головная боль её величества. Говорят, женщины по нему с ума сходят.

Елизавета подняла бровь.

— И при чём здесь я?

— Вот этого я как раз и не знаю, — пожала плечами сестра. — Но слухи… слухи говорят, что вы его всегда раздражали.

— Прекрасно, — пробормотала Елизавета. — Значит, день удался.

Она снова посмотрела на свои рисунки, на линии, на замыслы, и вдруг ясно поняла: что бы ни задумала Екатерина, что бы ни скрывалось за этим именем — Ржевский, — назад дороги уже нет. Она вошла в игру. И, что самое странное, ей это нравилось.

Очень.

Елизавета поймала себя на том, что улыбается — не жеманно, не светски, а по-настоящему. Так