Медь в драгоценной шкатулке (СИ) - Архангельская Мария Владимировна

Тайрен к именованию дочери никакого интереса не проявил.

Девочка шевельнулась, приоткрыв глазки — пока ещё бессмысленные, несфокусированные. Звякнули привязанные к ножкам бубенчики, всё от того же сглаза и прочих злых сил. Я наклонилась ниже и легонько дотронулась до тёплой щёчки. Она такая маленькая! И всё у неё как настоящее — и реснички, и пальчики, и ноготки на пальчиках… Тьфу ты, что я несу — конечно, у неё всё настоящее! И я всё никак не могла перестать этому удивляться. Неужели вот это крошечное существо совсем недавно было частью моего тела? Неужели оно вышло из меня? Я создала её, пусть не руками, не разумом, но самой своей плотью и кровью. И вот она лежит в колыбели передо мной, совсем отдельный маленький человечек. Однако, сознавая разумом отдельность дочки, я всё никак не могла его прочувствовать. Когда она плакала сегодня ночью, я постоянно ловила себя на недоумении: почему я не понимаю, отчего? Если ей больно или неприятно, разве у меня не должно болеть вместе с ней?

— Кто это тут у нас такой маленький? — подчиняясь инстинктивной потребности всех матерей, заворковала я. — Кто это у нас такой хорошенький? А чьи у нас глазки? Папины. А чей у нас носик? Папин. А чей у нас ротик? Тоже папин!

Конечно, насчёт ротика и носика это я загнула — невозможно у такого маленького ребёнка с уверенностью сказать, на кого похожи его черты. Но вот глазками она совершенно точно пошла в отца — передо мной лежала маленькая азиаточка. И хорошо, не придётся всю жизнь выслушивать шипение насчёт «круглых» глаз.

— Опять сюсюкаешь?

Я выпрямилась, подавив раздражённый вздох — в комнату вошёл Тайрен. Его отношение к дочери было для меня источником постоянных огорчений. Кажется, он настолько уверился, что нашим первенцем непременно будет сын, что девочку просто отказывался принимать. Вплоть до того, что как-то назвал её «твоя дочь». Пришлось напомнить, что и ему она вообще-то тоже не чужая. Порой мне казалось, что он просто ревнует меня, когда высказывает недовольство тем, что я слишком много времени провожу с ребёнком. Мы даже ссорились из-за этого. Я напоминала, как он обвинял меня в отсутствии сердца из-за того, что я отношусь без энтузиазма к идее продолжения рода. А вот теперь, когда ребёнок родился, кто из нас ведёт себя как бессердечный? «Так девочка же!» — отмахивался он, а я агрессивно спрашивала, не считает ли он, будто девочки меньше нуждаются в родительской любви и заботе, чем мальчики. «Соньши! — Тайрен закатывал глаза к потолку. — О ней есть кому позаботиться! Ты ведёшь себя так, словно во дворце не осталось ни одной служанки».

Словно уловив моё состояние, Ксиши тихонько хныкнула, и Тайрен сразу же поморщился.

— Опять будет реветь? — спросил он.

— Думается мне, что ваше высочество, когда только родились, ревели ничуть не меньше, — я взяла девочку на руки.

— Я ревел даже больше, — Тайрен неожиданно улыбнулся. — Говорят, я был непочтителен ещё в материнской утробе.

— Это как? — я вскинула глаза в лёгком обалдении.

— Толкался сильно.

Я только и смогла, что покачать головой, не находя слов. Вспомнилась замечание Кея: «А, сразу видно, что твой ребёнок…» Нет, конечно, у местных всегда были довольно странные представления об окружающем мире. Но обвинить в непочтительности нерождённого ещё младенца, это… это сильно.

— О, — пока я укачивала малышку, Тайрен оглядел комнату и остановил взгляд на книгах на столе. — Решила изучить правила поведения?

— Ну… да, — раз уж вместе с повышением ранга мне вменилось в обязанность наблюдать за поведением своих товарок по гарему, надо же знать, что это за добродетели, в которых я должна их наставлять. Так что я проштудировала пресловутое «Поведение женщин» госпожи Пэн, и ещё принесённую мне вместе с ней из библиотеки «Книгу о женской почтительности» госпожи Вейс, а теперь готовилась приступить к сборнику биографий знаменитых женщин, которых местные моралисты сочли достойными подражания. Уже успела заглянуть в первую главу, и поняла, что основная заслуга прославляемой там дамы состояла в том, что она, будучи любимой наложницей императора, отказалась сесть с ним в одни носилки, дабы не отвлекать его от размышлений о государственных делах. Надо же, какая жертва!

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

В первых же двух книгах всё, в общем-то, было вполне ожидаемо. Послушание, послушание и ещё раз послушание. Уступчивость и скромность. Почтение к мужу, а пуще того, почтение к свёкру и свекрови, даже больше, чем к собственным родителям. И если невестка будет достаточно скромна и послушна, если изо всех сил будет стараться угодить, то родители мужа, даже если изначально настроены к ней негативно, обязательно её полюбят. А если не любят, значит, недостаточно стараешься. Как будто нелюбовь свекрови имеет какое-то отношение к стараниям невестки.

Как хорошо, что я живу отдельно от свекрови, и мне нет нужды часто с ней видеться. Её величество лишь дважды навещала внучку и даже дала мне пару советов, как с ней обращаться. Я выслушала их со всем рекомендованным почтением и пообещала исполнить в точности, тем более что советы и правда были толковыми. Этим всё и исчерпалось.

Ещё в книгах рекомендовалось дружить со всеми прочими домочадцами, а особенно — с братьями и сёстрами мужа, ибо они оказывают на мужа существенное влияние, а разлад в доме неизбежно негативно скажется и на жене. В принципе не могу не признать, что рациональное зерно в этом было — если уж нет возможности отделиться, а это здесь, насколько я поняла, не принято, и приходиться существовать с роднёй мужа под одной крышей, тогда худой мир лучше доброй ссоры. Но вот от чего у меня точно сводило скулы, так это от рассуждений, что женщина не должна интересоваться ничем за пределами дома. А также о том, что нельзя позволять себе никаких вольностей за порогом спальни, даже в собственном доме, даже с мужем. Не дай бог поцеловать его или там руки коснуться. Почему-то все составители правил поведения пребывали в святой уверенности, что попытка дать себе хоть какую-то вольность неизбежно приведёт к полной распущенности. Или ты втискиваешь себя в колодки, или ты вор и разбойник, третьего не дано.

— Похвально, — с ироничной серьёзностью тем временем кивнул Тайрен. — Лучше поздно, чем никогда.

— Теперь я смогу стать образцом хороших манер и тем заслужить любовь вашего высочества, — в тон ему отозвалась я. Ксиши затихла, и я бережно положила её обратно в колыбельку. Девочка причмокнула и помахала ручками в воздухе.

— Мою любовь ты заслужила уже давно и отнюдь не этим, — рассмеялся его высочество и, пренебрегая всеми правилами приличия, притянул меня к себе. Я зашипела сквозь зубы:

— Ой… Ваше высочество…

— Что?

— Грудь… Не прижимайте меня так, пожалуйста.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Приближалось время очередного кормления, и грудь, полная молока, стала очень чувствительной. Я с усмешкой вспоминала, как на последних месяцах беременности мечтала о том, что вот рожу и снова могу лежать на животе. И никто не предупредил меня, что лежать на животе можно будет разве что в позе сфинкса.

Тайрен поморщился, но всё-таки отодвинулся.