Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

Они набили большие мешки из грубой дерюги сеном. Плотно, утрамбовывая коленями. Запах в избе встал невероятный. Сухие луговые травы, клевер, полынь — запах знойного июля посреди ледяного января.

Марина уложила эти «матрасы» на доски. Сверху накрыла овчинным тулупом (мехом вверх) и застелила льняной простыней. Получилось ложе, достойное княгини. Высокое, мягкое, пахнущее летом.

Затем — перегородка. Дуняша вбила два гвоздя в стены. Натянули веревку. Марина перекинула через неё льняное полотно. Ткань тяжелыми складками упала до пола, отрезая угол от остальной избы.

В избе сразу стало тише. Уютнее. Огромное, давящее пространство распалось на понятные, человеческие зоны. Эхо исчезло, поглощенное тканью. Марина отодвинула штору и шагнула внутрь. Её личное пространство. Два на два метра. Кровать, маленькое оконце, табурет вместо тумбочки. Сквозь грубое переплетение льна пробивался свет от лучины, становясь мягким, рассеянным, золотистым. Она села на свой сенной матрас. Он пружинил, шуршал, обнимал тело.

Марина открыла кейс, который теперь жил здесь, под кроватью. Достала маленький тюбик. Крем для рук L'Occitane. Остатки роскоши. Выдавила капельку на обветренную руку. Растерла. Запах карите и ванили смешался с запахом сена.

— Ну вот, — выдохнула она, глядя на пляшущие тени на ткани. — Теперь здесь можно жить, а не выживать. База построена.

— Теперь, когда есть где спать, нужно что-то есть, — заявила Марина, выходя из «спальни». — И я не про тюрю с квасом. Каждые два дня готовим горячее.

Она достала кусок говядины, купленный вчера.

Дуняша охнула, когда барыня сама взяла нож.

— Матушка, да нешто можно? Я сама…

— Отставить, — Марина ловко полоснула по мясу. — Нарезка — это искусство. Мне нужны кубики два на два сантиметра, а не твои ломти для собак.

Она резала мясо быстро, профессионально. Следом пошли лук и морковь — мелким, аккуратным кубиком.

Марина достала тяжелый чугунный горшок.

— Учимся работать с гаджетом «Русская печь», — прокомментировала она.

Она поставила горшок в устье печи, прямо к горящим углям. Бросила внутрь кусок топленого сала. Сало зашипело. Марина кинула мясо.

Ш-ш-ш-варк!

Звук был восхитительным. Мясо мгновенно схватилось корочкой, запечатывая соки. По избе поплыл запах жареного — самый аппетитный запах в мире, пробуждающий древние инстинкты. Афоня свесился с печи так низко, что чуть не упал в горшок.

Марина добавила овощи. Обжарила до золотистости лука. Затем засыпала перловку (ячмень), предварительно промытую в семи водах.

— Перловка — это русское ризотто, — сказала она Дуняше, которая смотрела на «дешевую крупу» с сомнением. — Главное — уметь готовить.

Марина залила всё водой, добавила соль и — секретный ингредиент — полкружки жирных сливок.

Перемешала. Жидкость стала молочно-золотистой.

Теперь самое сложное. Марина взяла ухват. Тяжелый, длинный железный рогатник. Прицелилась. Подцепила горшок за «талию». Горшок был тяжелым, но ухват работал как рычаг. Она задвинула чугунок глубоко в чрево печи, туда, где уже не было открытого огня, но кирпичи дышали жаром.

— Закрываем заслонку, — она прикрыла устье тяжелой железной крышкой. — Таймер на четыре часа. Температура будет падать со 180 до 100 градусов. Это и есть настоящий Slow Cooking. Томление.

Вечер опустился на избу синий и тихий. Внутри пахло так, что у Дуняши сводило живот, а Афоня нервно стучал ложкой. Пахло томленым молоком, мясом и распаренным зерном. Марина открыла заслонку. Ухватом вытащила горшок. Сняла крышку. Облако пара ударило в потолок. Каши не было видно. Это была единая, кремовая, жемчужная масса. Зерна перловки разбухли, впитав в себя мясной сок и сливки, и стали похожи на морской жемчуг. Мясо… мяса не было видно кусками. Оно распалось на волокна, став частью соуса.

Марина наложила три миски. Себе. Дуняше. И маленькую плошку — Афоне. Они ели молча. Только стук деревянных ложек. Марина отправила в рот первую ложку. Текстура была нежнейшей. Зерно не нужно было жевать — оно таяло, лопаясь на языке сливочным вкусом. Мясо давало насыщенную, густую основу. Сливки карамелизовались, придав блюду сладковатую, ореховую нотку.

— Боже… — прошептала Марина. — Это не каша. Это «Царское Перлотто».

Она посмотрела на Дуняшу. Девка ела, закрыв глаза, раскачиваясь от удовольствия. Для неё, выросшей на пустой репе, это была пища богов.

— Знаешь, Дуняша, — сказала Марина, вытирая хлебом остатки соуса со стенок миски. — В Москве, в ресторане на Патриках, за эту «томленую ячменную кашу с рваной говядиной» с меня бы взяли восемьсот рублей. А мы тут нос воротим.

Она откинулась на спинку лавки, чувствуя, как горячая, тяжелая сытость разливается по венам, согревая лучше любой шубы.

— Высокая кухня — это не трюфели. Это время и терпение.

Афоня на печи вылизал свою плошку до блеска и сыто икнул. В избе, разделенной занавесками, с горячей едой и запахом сена, наступил абсолютный, звенящий покой.

Утро в «Кофейне у Лукоморья» началось со звука жерновов. Дуняша крутила ручку большой, старой мельницы, найденной в сарае и отмытой золой. Ей нравилось. Это было медитативно, а главное — тепло. С каждым оборотом кухня наполнялась горьковатым, хлебным запахом молотого корня.

Тишину нарушил звон бубенцов. Не одинокий, жалкий звяк крестьянской лошадки, а густой, малиновый перезвон богатой упряжи. К крыльцу подкатил крытый возок, обитый красным сукном. Из ноздрей сытых коней валил пар.

— Клиент пошел, — шепнула Марина, поправляя чистый передник поверх своего платья. — Дуняша, замри. Работаем по протоколу «VIP».

Дверь отворилась. В избу не вошли — вплыли.

Первой появилась Домна Евстигнеевна.

Она была монументальна. На ней было надето столько слоев одежды — сорочка, летник, душегрея, шуба, — что она напоминала передвижную пирамиду.

Но главное — лицо.

Оно было белым, как свежий снег. Слой свинцовых белил лежал плотной маской. На белом фоне горели брови, наведенные сажей «соболем», и щеки, натертые свеклой до пожарного румянца.

Домна улыбнулась. Зубы её были черными.

Марина знала: это мода. Черные зубы — знак того, что в доме едят сахар, а значит, семья богатая. Но для человека XXI века улыбка выглядела как кадр из фильма ужасов.

Следом семенили две подруги-приживалки, копии Домны, но в масштабе 0.8.

Домна остановилась посреди избы, оглядывая чисто выметенный пол и простые бревенчатые стены. Она сморщила набеленный нос.

— Фи, — произнесла она гундосо (белила стягивали кожу). — Никифор сказывал, тут палаты царские по вкусу. А тут… изба курная.

Приживалки тут же закивали, поддакивая. Марина вышла вперед. Она не поклонилась в пояс, как холопка. Она наклонила голову с достоинством равной.

— Изба простая, боярыня, чтобы ничто не отвлекало от вкуса. Алмаз тоже в простой глине находят. Проходите, гостьи дорогие.

Она подошла к Домне и жестом предложила помощь

— Позвольте, я приму шубу. Здесь жарко, распаритесь —