Академия льда и пламени - Энн Шайн

Вуд действовала в условиях внезапной турбулентности. Она спасла ситуацию маневром уклонения. Я подтверждаю.

Шторм поперхнулся воздухом.

— Ролдэн? Вы… защищаете ее?

— Я оцениваю пилотирование, — Ален посмотрел на меня. В его глазах плясали бесенята. — Хотя техника у неё варварская.

— Варварская, но эффективная, — парировала я.

— Марш с глаз моих! — рявкнул Шторм, махнув рукой. — Оба! Пока я не передумал.

Мы отошли к краю площадки.

— Спасибо, — буркнула я, отстегивая крепления.

— Не обольщайся, — Ален прислонил свой борд к стене. — Я просто не хотел писать объяснительную, если бы ты размазалась по стене моей башни.

— Твоей башни?

— Фигурально выражаясь, — он помолчал, глядя на небо. — Ты хорошо летаешь, Вуд. Для самоучки.

— Ты тоже ничего, Спичка. Для мажора.

Мы переглянулись и, неожиданно для самих себя, фыркнули.

— В субботу вылазка в город, — вдруг сказал он, глядя куда-то в сторону. — Студентам разрешено посещать Нижний Град.

— И что?

— Ничего. Просто... там есть лавка старьевщика. У него бывают запчасти. Для котлов. И... — он замялся, — ...для старых досок.

— Приглашаешь меня на свидание на свалку? — я приподняла бровь.

— Я информирую тебя о возможностях, — он снова надел маску высокомерия, но уши у него предательски покраснели. — Если хочешь поехать, дай знать.

Он развернулся и ушел, чеканя шаг.

Я посмотрела ему вслед.

— Лавка старьевщика, значит? — прошептала я. — Ну что ж. Похоже, гонка переходит на пересеченную местность.

Глава 10. Холодный душ

Кира

Адреналин после полетов схлынул, оставив лишь приятную тяжесть в мышцах и дикое желание смыть с себя пот и дорожную пыль. Мой день был долгим: сначала лекции, потом эта сумасшедшая гонка в небесах с Ролдэном, и, наконец, быстрый ужин в гордом одиночестве.

Я направилась в общественные купальни женского крыла. В это время суток там обычно было пусто — приличные леди уже давно натирались маслами в своих комнатах, готовясь ко сну.

Я скинула одежду, обернулась полотенцем и, шлепая босыми ногами по мокрому кафелю, вошла в просторный зал с душевыми кабинками. Здесь стоял густой пар, пахло лавандой и мятой.

— Наконец-то, — выдохнула я, предвкушая горячую воду.

Я выбрала дальнюю кабинку, повесила полотенце на крючок и потянулась к вентилю. Но не успела его повернуть.

— Ну надо же, кто пришел, — знакомый, тягучий голос, пропитанный ядом, разрезал тишину. — Наша летающая выскочка.

Я медленно обернулась.

У входа, перекрывая путь к отступлению, стояла Эммилия. По бокам от неё, как верные цепные болонки, жались Беатрис и Шарлотта. Все трое были в банных халатах, но на лицах — боевой раскрас презрения.

— Чего тебе, Эммилия? — устало спросила я. — Если пришла просить автограф, то у меня нет с собой ручки.

Блондинка скривилась, словно съела лимон. Она шагнула ближе.

— Ты слишком много о себе возомнила, Вуд, — прошипела она. — Я видела тебя сегодня на башне. Видела, как ты висла на Алене. Думаешь, если он один раз спас твою жалкую шкуру от падения, то теперь ты особенная?

— Я не висла, я спасала нас от столкновения, — спокойно поправила я, хотя внутри начал разливаться холодок раздражения. — Это называется "маневр уклонения". Хотя откуда тебе знать? Ты же летаешь только во сне.

— Закрой рот! — взвизгнула Беатрис. — Ты — грязь, Вуд! Ты позоришь нашу академию одним своим присутствием. Нищая, безродная замарашка в рваной мантии.

— Ален просто пожалел тебя, — подхватила Эммилия, и в её глазах я увидела то, что было истинной причиной этой сцены. Ревность. Жгучую, черную, иррациональную. — Он сын герцога. Привык быть благородным с убогими. Но не думай, что Ален смотрит на тебя как на девушку. Для него ты — просто забавный зверек. Цирковая обезьянка на доске.

Слова ударяли больно, метя в самые уязвимые места Лианы. Но я была не Лианой.

— Обезьянка, говоришь? — я сделала шаг навстречу. — Странно. А мне показалось, что он смотрел на меня с интересом. С таким, каким на тебя не посмотрит никогда, сколько бы папиных денег ты на себя ни навесила.

Лицо Эммилии пошло красными пятнами.

— Ах ты дрянь! — она вскинула руку. Магии в купальнях применять было нельзя, блокираторы глушили сильные заклинания, но бытовые чары работали.

Из душевых леек вокруг меня вдруг ударила ледяная вода. Струи хлестнули по кафелю, обдавая брызгами.

— Остудись, нищенка! — захохотала Шарлотта. — Тебе полезно! Может, смоешь с себя этот запах дешевизны!

Вода была ледяной. Обычная девушка взвизгнула бы и сжалась. Лиана бы заплакала. Я же просто стояла под ледяными брызгами и смотрела на них. Вода текла по моему лицу, по плечам, но я не чувствовала холода. Чувствовала силу. Мою стихию.

Я медленно подняла руку.

Вода, которая должна была литься на пол, вдруг замерла в воздухе. Капли остановились, зависнув, как хрустальные бусины.

Смех подружек оборвался. Эммилия попятилась, её глаза округлились.

— Что... что ты делаешь? Блокираторы...

— Блокираторы глушат боевую магию, — тихо произнесла я, и мой голос эхом отразился от стен, звуча тверже стали. — А это не боевая магия, Эммилия. Это просто... контроль температуры.

Я сжала пальцы.

Зависшие капли мгновенно превратились в острые ледяные иглы. Их были сотни. И все они развернулись остриями в сторону троицы.

Температура в купальне рухнула градусов на двадцать. Пар исчез, осев инеем на стенах. Зеркала покрылись морозными узорами.

— Ты сказала, что я грязь, — я сделала шаг вперед. Иглы двинулись вместе со мной, образуя вокруг меня ореол смертоносной короны. — Сказала, что я замарашка. Но знаешь, в чем разница между нами? Грязь можно смыть. А вот гниль внутри, — я посмотрела прямо в глаза Эммилии, — не отмоешь никаким шампунем.

Беатрис всхлипнула и вжалась в стену. Шарлотта дрожала, и не только от холода. Эммилия пыталась сохранить лицо, но её нижняя губа предательски тряслась.

— Ты не посмеешь, — прошептала она. — Тебя исключат...

— Мне нечего терять, — я улыбнулась, и эта улыбка, судя по их лицам, была страшнее ледяных игл. — Я уже умирала, детка. Один раз. Думаешь, меня испугает отчисление или твои жалкие угрозы?

Миг. Я щелкнула пальцами.

Иглы со звоном упали на пол у их ног, рассыпавшись в ледяную крошку. Но одна, самая