Присвоенная ночь. Невинная для герцога - Наталия Журавликова

— Ни с кем, Тилло, — торопливо ответила тетушка, — тут собачка с улицы забежала, я ее велела выгнать. Иди спи.

Но тяжелые шаркающие шаги свидетельствовали, что дядя жену не послушал.

Кряхтя и вздыхая он уже спускался по лестнице. И примерно на ее середине увидел нас.

— Арлин, ты ли это? — ахнул дядя.

— Да, дядюшка, — скромно сказала я, — мне пришлось сбежать от Палестри.

— Глупости какие! — отрезала тетя Хильда. — Не слушай эту полоумную, Тилло. Арлин уже уходит. Ее, поди, заждались дома муж и свекровь.

— Подожди, Хильда, — задыхаясь, дядя преодолел спуск с удивительной для него скоростью, — разве ты не видишь, бедное дитя били! У нее синяк на скуле и ноги в крови! Мы не можем ее выгнать!

— Но должны! — тетя поджала губы. — Не считай меня черствой, дорогой. Но мы окажем девочке дурную услугу, позволив остаться у нас. И поссоримся с Палестри. Этого мне точно уж не хочется.

— Да, ты права, — дядя с сожалением согласился с супругой. Его маленькие, заплывшие жиром глазки оглядывали меня. Но на этот раз во взгляде не было вожделения.

Он и правда меня жалел! Кто мог подумать, что человек, с которым у нас даже общей крови нет, окажется добросердечнее моей единственной родственницы.

— Вот что, Хильда, мы не можем отпустить ее вот так одну в ночь. Босую и оборванную. Дай ей хотя бы переодеться, в старой комнате остались кое-какие вещи, которые мы еще не успели отправить к Палестри. Пусть Арлин хоть омоет пораненные ноги и наденет подобающее положению платье.

Я чуть воспряла духом. Действительно, на предложение дяди возразить нечем. Если я приведу себя в порядок, то вряд ли это плохо отразится на моей семейной жизни.

Скрепя сердце, тете пришлось согласиться с мужем.

— Хорошо, — произнесла она сквозь зубы, — но мы с тобой, Тилло, сейчас же пойдем к себе вдвоем. Арлин помогут горничные.

— Спасибо, тетушка! — с жаром воскликнула я, чувствуя, как слезы вновь побежали по щекам.

— Можешь остаться в своей бывшей комнате до утра, — хмуро сказала тетя, — а с первыми лучами Ашибала отправишься в дом своего мужа.

Я не стала ей прекословить, прекрасно понимая, что не задержусь до рассвета в некогда родном мне доме. Возвращаться к Палестри я не собиралась.

Одну из служанок пришлось будить, чтобы отрядить мне в помощь, вторая еще не ложилась спать.

Обе разглядывали меня с недоумением и сочувствием, но вопросов не задавали. Не принято это.

Глянув на себя в зеркало, я поняла, о чем говорил дядя. На щеке, по которой ударил меня Мартин, было синеватое пятно.

Побитая и униженная.

Служанки сами толком не понимали, что от них требуется. Я-то догадалась, что тетя позвала их, чтобы не оставлять одну и не вводить ее мужа в искушение зайти в гости.

В доме была одна помывочная, с большой ванной. Ее наполнили для меня, нагрев воду магией. Половины осталась пустой, из экономии. Дорогое это удовольствие, содержание в чистоте.

Я с удовольствием смыла с себя грязь, запах старого сарая и кровь со ступней.

Охая, служанки обработали раны и перевязали их, затем принесли мне остатки ужина, на который я накинулась с аппетитом.

После того как я была умыта, одета и накормлена, горничные принялись недоуменно переглядываться, решая, что им дальше делать.

— Спасибо, — поблагодарила я их искренне, — тетушка не хотела бы оставлять меня без присмотра. Так что если одна из вас останется ночевать где-нибудь поблизости, наверняка, она будет довольна.

— Хорошо, эрна… то есть эрми, — сказала старшая горничная Мартиша, — я пойду к себе, а Лейда останется, прикорнет у вас в будуаре на кушетке.

Будуар, он же гардеробная — маленькая комнатка в моих бывших покоях. Кроме него есть еще спаленка. Такая родная и привычная.

Между ними — тесный тамбур, в котором ставилась обувь.

Мартиша ушла спать, а Лейда, молодая служанка, спросила, потребуются мне еще ее услуги.

— Нет, Лейда, — сказала я, нарочито зевая, — так вымоталась, сейчас лягу и отрублюсь без сновидений. Давай закроемся и разойдемся ко сну.

Горничная согласилась и отправилась в меньшее помещение.

Я же заперлась в спаленке и тут же полезла в тумбочку, которую еще не успели разобрать, освободив от моих вещей.

Были в ней милые сердцу мелочи. Рисованный портрет нашей маленькой семьи. Мама, папа и я, совсем еще девочка. Краешки картинки потрескались, рамка вытерлась. А вот амулет, который я всегда держала при себе, сняла лишь на свадьбу, потому что он не подходил к подвенечному наряду.

Найдя еще крепкую холщовую сумку, я сунула туда свои сокровища. А так же положила еще одно платье и смену белья.

Прикорнув на несколько часов, я даже смогла выспаться. Еще бы, ведь это привычная, родная моя кровать.

Но долго разлеживаться я себе не дала.

Проснувшись около четырех часов утра, убедилась, что Лейда мирно посапывает, а в доме тихо, я выскользнула, покидая жилье, с которым столько всего у меня связано. И отправилась в неизвестность.

4.3

Предутренняя свежесть охладила горящие от волнения щеки.

Я кутала плечи в теплую шаль и вертела в руках сумку.

Куда податься? Мне удалось незаметно выбраться с владений бывших опекунов, уже хорошо. Начинало светать и меня вот-вот могли хватиться.

Вдохнув полной грудью воздух, я приняла решение двигаться прочь из Медлевила. Куда глаза глядят. Израненные ноги ныли, но сейчас на мне были удобные ботинки и я хотя бы не сбивала стопы еще больше.

Становилось все светлее, а я шла и шла. Никого не встретилось, чему я была рада. Но вскоре мое везение закончилось.

Я услышала тявканье. Сначала неуверенное, подзывающее, а потом все больше набиравшее силу.

Холод пробрался под мою шаль, страх выстудил спину.

Бродячие собаки!

Бежать бесполезно, это только раззадорит зверье.

Прямо за спиной раздалось рычание.

Я застыла.

Один из слуг мне рассказывал, что если на тебя нападают собаки, нельзя показывать страх. Смотреть в глаза тоже опасно, а замахиваться или бежать — глупо.

Догонят и разорвут.

Как не показывать страх, когда у тебя внутри уже поднимается липкая паника, грозя вылиться кислым потом наружу?

— Собачка, хорошая, — заканючила я, чувствуя холодные носы у себя под коленками.

Обнюхивают. Или место подыскивают, чтобы вцепиться послаще?

— А ну брысь!

Звук хлыста напугал и меня и бродячих псов.

— Прочь отседа, шавки! — сердитый пожилой голос гнал от меня зверье.

Тут уж я обернулась и увидела своего спасителя.

Бородатый мужик с седыми взъерошенными волосами, наспех подпоясанный. Кажется, он выскочил из придорожных кустов.

— Прочь, прочь, проклятые! — кричал незнакомец.

Собаки щерились, вздыбливали холки,