Елена Грушковская - Печальный Лорд

— Это кто там? — спросил он.

Под кровать заглянула его лысая голова с улыбающимся лицом.

— Вот оно что! Оказывается, у меня тут гость! Ну-ка, вылезайте, гость дорогой… — Сильные руки Йорна протянулись и схватили Илидора. — Иди ко мне, солнышко. Вот так…

Он извлёк Илидора из-под кровати, усадил к себе на колени и поцеловал, а потом сказал:

— А ведь вас все обыскались, мой хороший. Его светлость чуть не плачет, ищет вас, вот и меня попросил посмотреть. А вы вон куда забрались! Ну, пойдёмте, хватит расстраивать папу.

Подхватив Илидора на руки, он понёс его по саду в дом, а Илидор щупал его голову. Она была немножко колючая. Илидор прижался щёчкой к щеке Йорна. Он любил его, потому что Йорн был очень добрый, сильный и большой, он показывал Илидору разных червяков и букашек. Однажды он поймал огромную зелёную гусеницу. Она была толстая и волосатая, а Йорн безо всякого страха и содрогания позволял ей ползать по своей большой ладони, потом взял её за один конец двумя пальцами, а она извивалась, топорща длинные щетинки на спине. Папа, увидев её, воскликнул: «Фу, гадость!» Йорн сказал, что это вредная гусеница, она ест листочки на деревьях, а живёт долго, поэтому за свою жизнь успевает испортить дерево основательно. Птицы таких гусениц не едят, потому что они ядовитые, и люди придумали, как избавляться от этих вредителей. На дерево, где живёт гусеница, выпускают специально выращенных в лаборатории крошечных жучков, которые сами по себе для растений безвредны, потому что их пища — гусеницы. Найдя гусеницу, они всей гурьбой нападают на неё и загрызают. Съев трех-четырёх гусениц, они сами умирают от их яда, но зато безвредным для человека способом уничтожают вредителей сада. Рассказав об этом Илидору и Серино, Йорн показал, как это происходит: он отпустил гусеницу на куст, а сам выпустил из стеклянной капсулы малюсеньких чёрных букашек. Они были такими маленькими, что в капсуле казались чёрным порошком, но стоило этому порошку просыпаться на листок неподалёку от гусеницы, как он оказался живым. Он переползал с листка на листок, пока не добрался до толстой неповоротливой гусеницы. Он облепил её всю и начал пожирать живьём, пока её кожа не лопнула, и из неё не пролилась какая-то тягучая беловатая гадость. В общем, с Йорном было очень интересно. Он знал названия всех цветов и всех деревьев у них в саду, знал, какие порошки надо сыпать в землю, чтобы они лучше росли, а ещё он знал всё, что росло в оранжерее. Он целый день без устали трудился: где-то рыхлил, где-то копал, что-то поливал, подрезал, пересаживал. Он и летом, и зимой брился наголо, носил высокие сапоги на толстой подошве и с длинной шнуровкой по бокам, сверху донизу, штаны с кучей карманов, а на поясе у него висели разнообразные инструменты. Ещё он носил жёлтые перчатки, на пальцах уже чёрные от земли; когда они не были у него на руках, они были заткнуты за его пояс. Зимой, когда сад стоял без листьев, Йорн расчищал дорожки и аллеи от снега. У него были очень добрые глаза, светло-голубые, как летнее небо, и когда он смотрел на Серино, они становились ещё светлее и сияли.

— Почему же вы от папы убежали, мой хороший? — спросил он.

— Папуля на меня рассердился, — признался Илидор, доверчиво обнимая Йорна за шею. — За то, что я ударил по лицу Айнена. Он отшлёпал меня по попке.

— Зачем же вам понадобилось бить Айнена? — нахмурился Йорн. — Разве он сделал вам что-то плохое?

Илидор уже сам не знал, зачем. Он с удивлением обнаружил, что его злость на Айнена куда-то делась — сдулась, как лопнувший воздушный шарик. Как он мог ударить его доброе ясноглазое лицо с удивлёнными ласковыми бровями? От мысли об этом в животе у Илидора что-то болезненно сжималось и пульсировало. Он вздохнул. А Йорн сказал:

— Вообще-то, за такие дела вам действительно следовало надавать по попке. А прощения вы у него хоть попросили?

Илидор снова вздохнул.

— Значит, нет, — сказал Йорн. — Это нехорошо, мой миленький. Если он вам ничего плохого не сделал, а вы его ударили, надо попросить прощения и больше так не делать.

Тем временем они уже поднимались по ступенькам крыльца. Дверь им открыл Эннкетин. Увидев Илидора, он всплеснул руками и воскликнул:

— Нашёлся наконец-то, озорник! Ох, господин Илидор, заставили же вы вашего папу поволноваться! Где ты его отыскал, Йорн?

Йорн ответил:

— Он ко мне в домик забрался. Я его под кроватью нашёл.

— От имени его светлости господина Джима объявляю тебе благодарность, — сказал Эннкетин. И протянул к Илидору руки в белых перчатках: — Ну, проказник вы наш, пойдёмте к папе.

Он взял Илидора у Йорна и понёс в детскую. У него была очень интересная голова — лысая и гладкая, как у Эгмемона, да ещё и расписанная затейливыми узорами. Обитал Эннкетин в ванной. Он купал Илидора, а также иногда наряду с Эгмемоном приносил ему и Серино завтрак, обед или ужин, но чаще всего он подавал полдник. Обычно он ходил в белых перчатках, но когда он купал Илидора, он их снимал, а также снимал свой строгий жакет и закатывал рукава рубашки. Когда они уже подходили к детской, им встретился Айнен. От стыда Илидор уткнулся в тёмно-серую ткань жакета Эннкетина, а тот сказал, обращаясь к Айнену:

— Не очень хорошо начал, приятель. В первый же свой рабочий день упустил воспитанника.

Он сказал это совсем как Эгмемон, с теми же интонациями, и даже сам голос был похож. Айнен ничего не ответил. Илидора поставили на пол, и он смотрел на сапоги Айнена, не смея поднять взгляд выше. В животе снова горестно сжималось и пульсировало, и он вложил ладошку в протянутую ему руку.

Папа сидел на диванчике и смотрел, как Серино пытается вскарабкаться на большой надувной мяч. Мяч, однако, не хотел, чтобы на него забирались, и Серино всё время оказывался под ним, но с бессмысленным упорством делал новые попытки. Папина шёлковая накидка струилась с диванчика на ковёр, на ковре же стояли его стройные ноги в белых чулках и белых туфлях с золотыми пряжками, на широком белом поясе на бёдрах блестели яркие прозрачные камушки, руки в белых манжетах лежали на коленях.

— Вот, ваша светлость, он нашёлся, — сказал Айнен.

Он за руку подвёл Илидора к папе. Папины руки не шевельнулись.

— Илидор, где ты был?

Папин голос дрогнул, когда он это спросил, и Илидор почувствовал, что папа не сердится, просто очень расстроен.

— Отвечай, сынуля!