Знак обратной стороны - Татьяна Нартова

Моя маленькая частная мастерская, снятая внаем всего за пару сотен рублей. Мое первое личное пространство, куда не ворвутся ни мать с отцом, ни надоеда сестра. Я так долго ждал, чтобы получить его, что почти не почувствовал радости, когда арендодатель – низенький дядька лет пятидесяти – вручил мне ключи. По сути это была однокомнатная квартира на первом этаже, чистенькая, с водопроводом, отоплением и обставленной кухонькой. Но мне мое пристанище представлялось таким же возвышенным местом, как узкие мансарды безымянных творцов. Или те самые полувальные помещения, в которых собирались романтики начала двадцатого века, отшельники мира. Увы, революции неплохо творились без меня, а отшельничеству мешало наличие живых и вполне благосклонных ко мне родственников.

Комната, в которой я работал, со временем все больше и больше обрастала вещами. Сначала в нее перекочевали мои рисовальные принадлежности, прежде делившие родительскую кладовку со старой обувью, детскими санками и многочисленными солениями. Потом сюда переехала кое-какая моя одежка. Зачастую я так вымазывался, и от меня так разило растворителями и маслом, что выходить на улицу в подобном виде я просто не решался. Старенькая стиральная машина и пара тазов, оставшаяся от хозяина апартаментов, служили неплохим подспорьем. Потом тут завелся специальный «трудовой» комплект, состоящий из джинсов, свитера и серой рубахи с вытертыми локтями.

Обычно я питался дома, а в мастерской только перекусывал печеньем с чаем или кофе. Но для печенья нужна была тарелочка, а для напитков – хотя бы ложка, чтобы засыпать в них сахар. Отсюда вытекало, что их надо периодически мыть, а значит, пришлось купить чистящее средство. Так незаметно для самого себя, я перетащил из дома почти все свои вещи. Даже бритвенный станок и зубную щетку.

Мать частенько косилась в мою сторону с неодобрительным выражением. По ее мнению, человек двадцати полных лет не мог существовать настолько автономно от родителей. В мастерскую она не заглядывала, как мне кажется, специально, из упрямства, хотя я несколько раз звал. Даже папа один раз забежал, осмотрел творящийся бардак, присвистнул и высказал что-то вроде: «Да уж… в нашей квартирке тебе было явно негде развернуться», – после чего добавил, что не хочет мне мешать, и вот уже полтора месяца и носа не казал. Такому положению дел я был и рад, и все же несколько уязвлен. Хотелось хоть перед кем-то похвастать, но никто, кроме соседского кота, изредка перебиравшегося на мое окно, не мог оценить моей практичности и работоспособности.

А работал я в последнее время, и впрямь, много. А все из-за этой халтуры. Из-за Савелия с его толстосумами. Отсюда и головные боли, будь они неладны.

Едва мне стало чуть лучше, я снова поднялся и проковылял к мольберту. Поле. Закат. Горчичный, грушевый и лимонный… Удивительно, как много названий дают цветам и оттенкам фрукты и овощи! Всевозможные вариации желтого и оранжевого вдруг вспыхнули передо мной, ярко загорелись, заставив зажмуриться. Лишь спустя долгие минуты я смог разлепить веки, но картина, моя собственная картина продолжала гореть, будто была выписана не обычными красками, а состояла из тысячи неоновых огоньков. Голову обдало жаром и снова сжало в тисках. А потом…

Он сидел на скамейке прямо напротив цветущего белоснежными цветами шиповника. Солнце стояло в зените, бросая длинные тени, искажая ровные поверхности, играя с расстояниями и пропорциями. Откуда-то из-за спины раздавались веселые танцевальные ритмы, приглушенные стеклянной дверью фойе. Из носа капало, и он силился остановить кровь. В голове неотвязно крутилась строчка из романса «Красный от крови белый шиповник выпал из мертвых рук…» И так по кругу. Красный… выпал…

На пальцах уже подсыхали ссадины. Зря он пытался сопротивляться этим бандитам. Только хуже вышло. Да и как один не слишком спортивный мужчина далеко за сорок смог бы противостоять сразу троим молодым парням? Они налетели на него неожиданно, даже без шаблонных «огоньку не найдется?» и «не подскажите, как пройти в библиотеку?» Первый удар пришелся в челюсть, и теперь все зубы с правой стороны ныли, а щека раздулась и потеряла чувствительность. Вторым его окончательно свалили на асфальт, и оплеухи посыпались как из рога изобилия. В момент короткого перерыва, не для него, просто сами напавшие устали, мужчине удалось подняться сначала на колени, а потом кое-как встать на ноги. Его шатало из стороны в сторону, но он зачем-то попытался отогнать молодчиков. Кажется, даже ткнул одного из них в плечо, а потом снова оказался на земле. На этот раз его пару раз пнули, так, для острастки, а потом хриплый низкий голос поведал предпринимателю, что не стоило строить свой новый магазин на чужой территории.

– Если не свалишь, перебьем стекла, – предупредил один из нападавших.

– А если и через месяц твоя рожа тут светить будет – сожжем твою лавочку к чертовой матери! – добавил второй.

На том и расстались. Молодчики отправились своим путем, коммерсант поплелся в противоположную сторону. В носоглотке что-то хлюпало, во рту ощущался солоноватый вкус крови, но более всего мужчину беспокоило не это, а жжение за грудиной. У него и раньше случались приступы, но таблетка нитроглицерина обязательно приводила в чувство. Стараясь дышать ртом, глубоко и размеренно как учили, предприниматель полез в сумку. Поразительно, но даже в пылу драки он не выпустил ее из рук. Это было уже на уровне инстинктов – первым делом забота о целостности документов, а потом уж собственном здравии. Ведь синяки через месяц заживут, даже переломы можно срастить за несколько недель, а вот некоторые бумаги вовсе невозможно восстановить.

Красный… белый… выстрел… Что-то там еще было про могилы, но мужчина никак не мог вспомнить нужные строчки. Зачем, он и сам не мог понять, но почему-то строфы из «Юноны и Авось» казались сейчас самыми главными словами в жизни. Словно заклинание, от которого зависела его жизнь. И если он постарается, если напряжет память, то сможет припомнить весь романс. Ведь когда он знал его наизусть… А сейчас из головы исчезли и Пастернак, и Евтушенко, исчезли вечерние улочки и пешие прогулки. Исчез вкус рыбных пельменей, которые так ненавидела его первая жена, и всегда ругалась, когда он заказывал их в любимой обоими забегаловке. Исчезло все кроме счетов, кроме цифр и отчетов, графиков годовой прибыли, кроме слов «надо» и «план».

– Лишь только жизнь одна… – выдохнул мужчина.

Кровь, вроде бы, остановилась, но вот жжение за грудиной все не проходило. К нему добавилось странное чувство чего-то пульсирующего внутри.

Белоснежные цветы шиповника. Тени. Полдень.

На скамейке с широко открытыми глазами сидел мужчина. Руки его были испачканы