Дочь вне миров - Карисса Бродбент

Макс.

Я больше не смотрел на женщину.

Я смотрел на гребаную богиню. Богиня смерти, мести и полного, беспорядочного разрушения. Она не могла быть никем другим — стояла там в своей белой куртке, забрызганной кровью настолько, что она стала пунцовой, меч поднят, алые бабочки образуют накидку вокруг ее плеч.

— Вознесся выше, — прохрипел я Саммерину. — Я выглядел так?

— Да, — сказал он. — Да.

Бабочки запорхали в воздухе, распространяясь по коридорам. А когда Тисана выпрямилась, деревянные половицы почернели под каждым ее шагом.

Рабыня, с которой я сражался, побледнела и попятилась, широко раскрыв глаза. Я воспользовался случаем, чтобы провести один обжигающий удар по его горлу, не отрывая взгляда от нее.

— Невероятно, — услышал я вздох Зерита.

Оставшиеся рабы, по крайней мере, те, что находились достаточно близко, чтобы в полной мере ощутить эффект того, с чем они столкнулись, начали отступать.

Или, по крайней мере, пытаться. Далеко уйти им не удалось. Она тащила их назад рывками невидимых рук, истребляя их плоть одними взмахами меча.

И ее выражение…

Не ярость Тисаны, не боль и даже не злобное удовлетворение встретили меня, когда эти несочетаемые глаза обратились ко мне. Нет. Это было пустое, остекленевшее ликование.

Это было Решайе. Это все Решайе.

Эти мерзкие бабочки стали плотными, и я мог видеть ее только в мерцании их крыльев. Одна попала на руку Саммерина, и он с шипением стер ее, чтобы показать пятно гнили.

Я схватил Нуру за руку.

— Уберите этих людей отсюда. — я дернул подбородком по коридору — к рядам комнат, в которых, как я знал, содержались рабы. — Через окно, если понадобится.

Конец моих слов заглушил воющий крик, когда Тисана — Решайе — заживо сгнил еще один раб. Теперь их оставалось всего несколько.

Я отдал тот же приказ двум сиризенцам, и они унеслись в противоположном направлении.

Тисана обернулась. Я увидел, как пустые, незнакомые глаза остановились на одной из приоткрытых дверей. Я услышал, как изнутри доносится хныканье страха.

И я не дал себе ни одной жалкой секунды на размышления, прежде чем прыгнуть перед ней, перечеркнув ее путь своим посохом.

Ее красивый рот растянулся в кровавой, яростной ухмылке, когда ее беззлобный голос шипел:

— Двигайся, Максантариус.

ГЛАВА ПЯТДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

Тисана.

Меня разрывали на части, и я наслаждалась каждой секундой этого. Я не чувствовала ничего, кроме запаха крови, ничего, кроме увядания кожи моих врагов под моей собственной. Я погрузилась в это и позволила себе утонуть — отдалась своей боли и своей мести.

И я слишком долго не могла понять, от чего именно я отказалась. Я не только не хотела останавливаться, но и не могла остановиться. Мои попытки контролировать собственное тело наталкивались на ту же толстую стеклянную стену, что и в тот день на ринге для спарринга с Максом — но более болезненные, более яркие, потому что я была опьянена эйфорией Решайе, словно каждый мой нерв работал в сто раз сильнее, чем обычно.

Я боролась с туманом и колотила по стеклу.

Впусти меня обратно.

{Нет.}

Я бросилась на него, впиваясь ногтями в стекло, как когтями. Впусти меня обратно!

Волна удушающего наслаждения затуманила мои чувства, когда еще одно тело упало на землю и истлело под моими руками. {Ты просила моей помощи. Вот что я тебе даю}.

Но даже его голос звучал невнятно и одурманенно. Он глотал обрывки эмоций, ужаса, как рюмки спиртного.

Тело за телом падало на пол.

Нет. Нет, я не могла этого допустить.

Я заставляла себя успокоиться, дышать. Не стена, напомнила я себе. Паутина. Вдох, и схема моего собственного разума снова раскинулась передо мной в нитях сверкающего шелка. Но… но на этот раз что-то было не так.

Нити не были расположены в сложных, но аккуратных скоплениях. Вместо этого они переплетались. И они не горели нежным белым светом. Они горели. Синий, черный огонь, который полз по нитям, как будто сжимая их в кулак.

Я попытался разорвать их. Попытался оттолкнуть Решайе обратно в ее укромный уголок. Но меня встретил жестокий удар, как будто меня впечатали в стену, а затем связали, затянув веревки вокруг моего горла.

Вот только веревки были моими собственными воспоминаниями.

Размытый, полузабытый образ горящей столицы Низренеца.

Прощальный поцелуй матери на моем лбу и поцелуй Серела на моей щеке.

Мне не нужны твои деньги.

Руки — руки на моих запястьях, на моем теле, на груди, плеть, которая резала мою кожу снова и снова, и снова, и снова.

Паника. Паника росла и росла, росла так высоко, что я почти не видела лица Макса перед глазами.

Не надо, — взмолилась я, прежде чем Решай издал злобное рычание и накрыл меня черным покрывалом.

Закрывая меня во тьме и утопая в моем собственном ужасном прошлом.

ГЛАВА ПЯТДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

Макс.

Я искал на ее лице признаки моей подруги, но не увидел ни следа Тисаны ни в этих чертах, ни в этом голосе. У меня свело живот.

Ну же, Тисана. Вернись.

— Тебе конец, — сказал я.

На переносице у нее появилась болезненная усмешка.

— Этого недостаточно.

— Ты закончила, — повторил я. Красные бабочки все еще струились с ее кожи, группируясь вокруг нее, как крылья, и поднимаясь к потолку. Но теперь они были деформированы, не более чем хлопающие крылья.

— Вернись, Тисана. Ты все еще там.

Одно мгновение она смотрела на меня, и в моей груди зародилась надежда.

А затем усмешка стала еще глубже.

— Мы еще не закончили, — прорычала она и подняла Иль'Сахадж, нанося жестокий удар.

Черт.

Я заблокировал ее, затем снова, и снова. Каждый раз, когда ее меч сталкивался с моим посохом, по жидкому огню, скопившемуся в его