Лотос и роза - Марья Зеленая
— Мундир надо снять, — сказал Юньфэй. — Найдут пуговицы, и сочтут странным, что он спал не раздеваясь.
Виктория кивнула.
Они принялись за мундир. Пуговицы шли туго — плотное сукно набрякло, отяжелело от крови. Стянули рукава, выворачивая негнущиеся руки. От мундира поднимался тяжелый, железный дух крови, а сквозь него — кедр и бергамот. Викторию едва не стошнило.
Сапоги стянули вдвоем — окоченевшие ноги не отпускали. Юньфэй отставил сапоги к стене. Сняли запонки, ремень с металлической пряжкой, а дальше раздевать не стали — огонь все сделает сам.
— Гребень, — напомнил Юньфэй.
Виктория подошла к туалетному столику. Серебряный гребень с гравировкой лежал на привычном месте, в фарфоровой плошке. Она взяла его в руку. Гравировка была мелкая, тонкая — ее имя, гирлянда из листьев. Виктория секунду подержала его в ладони. Потом положила на тумбочку возле своей половины кровати.
— Здесь спала миссис Кэрроу. Здесь она лежала, когда упала лампа.
Юньфэй кивнул.
— Погоди, — сказал он. — Прежде чем мы обольем все керосином — пойдем со мной.
— Куда?
— В кабинет.
В кабинете он зажег лампу и поставил ее на пол, чтобы огонек не увидели в окно.
— Нам понадобятся деньги, — пояснил он.
— Но у меня нет денег, — растерялась Виктория. — Ричард держит... держал их в банке, мне кажется. Я никогда не видела, чтобы он хранил много дома. Только на расходы.
Вместо ответа Юньфэй подошел к стене напротив окна. У одной из панелей остановился. Провел пальцами по нижнему углу — надавил.
Тихий щелчок. Панель отошла от стены. За ней открылась ниша.
«Все это время здесь был тайник?» — удивилась Виктория. Шагнула ближе.
В свете лампы поблескивали серебряные и золотые монеты, китайские серебряные «лодочки». А под ними — пачка бумажных банкнот.
— Господи! — выдохнула Виктория.
Она никогда не видела столько денег сразу. Раз в неделю Ричард выдавал ей на хозяйство, заставляя отчитываться за каждую мелочь. А здесь, за дубовой панелью, лежало больше, чем годовое жалованье капитана. Намного больше.
И тут до нее дошло. Жалованья капитана на такое бы не хватило — ни за год, ни за десять. Эти деньги были другого рода. Их принес опиум и прочие грязные делишки, и каждая взятка, осевшая в его руке.
— Откуда ты узнал о тайнике? — спросила она.
— Наткнулся, когда обыскивал кабинет, — ответил Юньфэй, сгребая слитки в котомку.
Виктория вспомнила, как пробралась сюда со свечой искать улики в записной книжке мужа, но увидела перед собой человека в черном. Он зажал ей рот ладонью, и его ладонь пахла дымом и какими-то травами, и она тогда не закричала, хотя могла…
С той ночи прошла целая жизнь.
Юньфэй выпрямился, протянул ей пачку банкнот.
— Бери все. У нас мало времени.
Виктория кивнула и стала прятать деньги в одежду. Поношенная куртка Ван Лао — она нашла ее в каморке дворецкого и переоделась еще днем. За пазухой была складка, где китайцы носят всякую мелочь. Виктория запихнула туда большую часть купюр, остальное сунула за пояс штанов.
Когда ниша опустела, Юньфэй закрыл панель.
— Еще кое-что, — сказал он и достал из котомки две черные шапочки.
К каждой была пришита аккуратно заплетенная коса.
— По городу без косы не пройти, — пояснил он. — Патруль смотрит первым делом на голову.
Он протянул одну шапочку Виктории. Коса скользнула по ее пальцам — волос был жесткий, настоящий. И Виктория узнала его. Вспомнила храм, утро после той ночи, — и то, как она срезала Юньфэю косу, последний знак покорности Цинам.
Тогда, в храме, Виктория не поняла, зачем он прячет срезанные волосы. Теперь поняла.
Из одной косы он сплел две, поэтому они вышли в два раза тоньше. Виктория надела шапочку, убрав под нее свои пряди, а сверху — широкополую шляпу, чтобы прикрывать лицо. Юньфэй тоже натянул шапочку поверх отросших волос.
Когда деньги были спрятаны, Виктория двинулась к двери кладовой.
— Принесу керосина.
— Не нужно.
Она обернулась.
— Я думала, мы обольем весь дом.
— Зачем? — Юньфэй качнул головой. — Нам нужна одна комната. Спальня. Там он, там лампа, там все и начнется. — Он помолчал. — Если зальем весь дом — будет гореть отовсюду разом. Кто-нибудь увидит и подумает: так само не горит. А одна опрокинутая лампа в спальне — в это поверят.
— Хорошо. Значит, спальня.
Юньфэй вошел туда с двумя лампами. У одной открутил горелку и вылил керосин — обильно, не жалея — на кровать, на простыни, на тело Ричарда. Запах ударил резко, едко. Виктория отступила к двери, прикрыв нос рукавом.
Вторую лампу он поставил на ночной столик у изголовья, зажег фитиль, прикрутил пламя пониже. Лампа, забытая на ночь у постели. Самая обыкновенная вещь.
Потом он чуть сдвинул ее — к самому краю столешницы, так, чтобы стояла неустойчиво, на грани. Толкнуть такую во сне рукой, задеть одеялом — и она упадет. Никто не удивится. Лампы у кроватей опрокидываются. Дома от этого горят.
— Готова? — спросил он.
Виктория посмотрела на спальню в последний раз.
Гребень на тумбочке. Ричард на кровати, в рубашке, мокрой от керосина. Туалетный столик с лампой.
Она кивнула.
— Готова.
Юньфэй чиркнул спичкой. Желтый огонек дернулся между его пальцами.
Бросил.
Керосин у кровати вспыхнул — резко, с глухим выдохом, будто комната втянула воздух. Пламя побежало по луже, охватило ковер, поползло к стене.
— Уходим!
Они вышли в коридор, прикрыли за собой дверь — неплотно, чтобы огню хватало тяги. По лестнице — вниз. За спиной, наверху, уже разгоралось: треск, сухой и частый, потом звон лопнувшего стекла. Дым тянулся следом — выползал из-под двери спальни, стелился по коридору вдогонку. От него щипало глаза.
Засов черного хода поддался не сразу — те несколько мгновений, что Виктория с ним провозилась, показались ей бесконечными.
Наконец дверь распахнулась. Свежий прохладный воздух ударил в лицо.
Они выбежали в сад, по тропинке, к задней калитке. Юньфэй толкнул ее, и они вынырнули в темный переулок за домом.
Остановились.
Обернулись.
Дом горел. Окна второго этажа светились изнутри желтым, дрожащим светом. Где-то внутри что-то хлопнуло — треснуло стекло.
Виктория стояла и смотрела.
Кабинет, где он торговал чужими жизнями. Столовая, где она сидела напротив него, не решаясь поднять
