Лотос и роза - Марья Зеленая
Три дня она считала его мертвым, и сейчас эти три дня оседали, рушились куда-то, и на их место не приходило ничего, кроме одного, простого, оглушительного:он жив!
А потом она увидела кровь.
Тонкая струйка добралась до нее по неровному полу — обогнула трещину, нашла уклон и вползла в поле зрения сбоку. Темная, почти черная. Виктория смотрела на нее и не оборачивалась к тому, откуда она шла, — но и так знала, где именноон лежит.
И тогда на нее накатило.
Не мыслью — толчком под ребра, изнутри. Она убила человека. Своими руками подняла меч и опустила. Меч вошел в спину, и она почувствовала — рукой, всей собой, — как лезвие входит в плоть.
Тошнота подкатила к горлу. Виктория закрыла рот ладонью и сидела так, дыша через нос через зажатые пальцы, не разрешая себе этого вдоха, который рванул бы наружу все.
— Виктория.
Голос доносился словно издалека, хотя Юньфэй сидел в полушаге.
— Виктория, посмотри на меня.
Она не могла. Взгляд держался за пол, по которому растекалась темная лужа.
— Дыши, — сказал Юньфэй. — Не думай сейчас. Только дыши. Я с тобой.
Виктория втянула воздух через нос. Раз. Еще. Тошнота отступила.
— Что нам делать? — Голос вышел тонким, чужим. — Юньфэй, что нам делать? Слуги вернутся и увидят... — Она наконец подняла голову, посмотрела на него. — Меня повесят?
— Не повесят, — сказал он.
— Куда мы денем... — Она не смогла произнести «труп». — В реку?
— Река не могила, — покачал головой Юньфэй. — Что в нее бросают, она отдает назад. День, два — и его найдут ниже по течению. А не найдут — все равно. Завтра не явится на службу — за ним пошлют. Слуги скажут: капитан отпустил всех, остался с женой. Кровь в подвале скажет им остальное.
— Значит, найдут. — Виктория обхватила себя руками. Ее колотила дрожь. — Значит, все.
— Пускай находят. Но не убитым. Сгоревшим.
Она непонимающе посмотрела на него.
— Пожар, Виктория. — Юньфэй сглотнул, поморщился от боли. — Деревянные перекрытия. Опрокинутая лампа. В Шанхае такое случается каждый день. Дом сгорит, балки рухнут, тело обгорит до того, что никто не разберет, от меча там рана или нет.
— Но я... — начала Виктория и осеклась. — А я?
Лян посмотрел ей в глаза.
— И ты.
— Что — я?
— Капитан Кэрроу и его жена сгорели в собственном доме, — сказал Лян. — Оба. Его найдут. Тебя — нет. Кровля обрушится, огонь не оставит костей. Так бывает.
Виктория долго молчала.
— Поверят? — выговорила она наконец. — В то, что от меня ничего не осталось — поверят?
— Не знаю, — Юньфэй покачал головой. — Не могу ничего обещать. Но ставлю на то, что так им будет проще. Капитан-герой сгорел в своем доме с женой. Несчастный случай — о нем напишут в газете, помолятся в церкви, и все. А убийство английского офицера — это позор для колонии, потеря лица. Придется проводить расследование, искать виновных. Никому это не нужно. Найдут какую-нибудь твою вещицу — кольцо, заколку — и этого хватит.
— Кольцо, — повторила Виктория.
Она опустила взгляд на свою левую руку. На безымянном пальце не осталось даже следа. Кольцо она сняла давно — наутро после побега, в комнате над лапшичной. Когда Юньфэй принес ей китайское белье, Виктория, переодеваясь, спрятала кольцо в пояс юбки — золото с бриллиантом, единственное, что можно будет продать, если не останется совсем ничего.
Но в Нанкине, когда ее омывали перед аудиенцией, с нее сняли все. Белье, в котором она бежала, забрали. Кольцо пропало вместе с ним.
Она стала перебирать в уме — что осталось от прежней миссис Кэрроу, что в этом доме принадлежало ей одной и могло уцелеть в огне настолько, чтобы быть узнанным.
— Гребень!
Юньфэй поднял на нее глаза.
— Серебряный гребень с гравировкой. Ричард подарил его мне на годовщину свадьбы. На нем мое имя: «Виктория Кэрроу».
Она помолчала.
— Гребень остался в спальне, в шкатулке, если Ричард никуда его не дел. Если гребень найдут там, в спальне, рядом с... — Она запнулась. — Рядом с ним. Этого, наверное, хватит…
— Хватит, — кивнул Юньфэй.
«Пусть, — подумала Виктория. — Пусть сгорит вместе с именем. «Виктория Кэрроу» — имя, которое он мне дал, пусть и оно останется здесь, в огне».
Она замолчала. Холод от камня уже добрался до груди, она вдруг ощутила все разом — и колени, и спину, и плечи. И руки. Руки тоже вернулись. Виктория посмотрела на свои ладони — в чужой крови — и снова отвела взгляд.
— Когда мы это сделаем?
— Ночью, — сказал Юньфэй. — Раньше нельзя. Днем слишком людно. Поднимут тревогу и потушат прежде, чем огонь возьмет свое. Ночью меньше глаз.
— А что будем делать до ночи?
— Придется сидеть здесь. — Он чуть поморщился, устраиваясь у стеллажа. — Наверх лучше не подниматься без нужды — кто-нибудь может пройти мимо, заглянуть в окно.
Виктория кивнула.
— Тогда давай ждать, — сказала она.
* * *
Они сидели у задней стены, как можно дальше от того, что лежало под мешковиной у основания лестницы. Тело накрыли не сразу — Виктория не могла заставить себя к нему подойти, и Юньфэй поднялся сам. Морщась, он расправил здоровой рукой мешковину и накрыл.
Стало чуть легче. Очертания все равно угадывались — длинное, неподвижное под складками, — но лица не было. Лица больше не было.
Только после этого Виктория встала. Крови натекло много — она и не думала, что в человеке столько. Темная лужа дошла до самой лестницы, заползла в швы между плитами, обогнула стеллаж. Виктория принесла из кухни ведро и тряпку. Опустилась на колени и начала мыть.
Вода почернела с первого раза. Тряпка набухла, отяжелела в руке. Виктория выжимала ее, относила ведро к дренажному стоку, выливала, набирала из бочонка снова. Дважды. Трижды.
Пятна, въевшись в поверхность камня, уходили с трудом. Виктория терла, пока не заболели руки.
Юньфэй попытался встать ей помочь. Она обернулась. Посмотрела на его перевязанное плечо, на алое пятно, проступившее сквозь бинты. Покачала головой.
— Сядь. Пожалуйста.
Он помедлил, потом опустился обратно. Она
