Найди меня, держи в своих руках – не отпускай - Ольга Токарева
— Их и нет, Демьян… Я последний феникс, живущий в Мире Эйхарон. И мне осталось совсем немного любоваться красотами этого мироздания.
Парень, вздохнув, обнимает меня в поддержке. А я не выдерживаю этой душевной теплоты. Слезы горошинами срываются с моих ресниц, катятся, обжигая, по щекам. Вжавшись в худощавую грудь парня, тихонько плачу.
— Вика, не плачь. Скажи, как тебе помочь? — шепчет он, уткнувшись лицом в мои волосы, сильнее сжимает меня в своих натруженных руках. — Не был бы связан узами брака, увез бы тебя — и разрешения не спрашивал.
Шмыгнув носом, поднимаю голову, улыбаюсь.
— Вот так всегда. Все девичьи мечты на корню зарубил!
Демьян хлопает своим светлыми ресницами, а я не выдерживаю и начинаю весело хохотать. Он подхватывает мой смех и мы, обнявшись, долго смеемся.
Не знаю почему, но я открываю душу перед этим незнакомым пареньком, по какой-то причине ставшим мне близким всего за несколько минут знакомства. Весь путь рассказываю историю моей недолгой жизни. Он молчаливо слушает, порой в неверии качает головой…
— Надо же, мир без магии… — произносит он, задумчиво смотря на позолоту дворцовых ворот. — Храбрая ты, Вика, и душа у тебя чистая. Дочка родится — именем твоим назову.
— Мое полное имя Виктория.
— Викто-ри-я, — растянуто с любовью в голосе проговаривает Демьян.
Весело смеясь, перед тем как спрыгнуть с козел, хлопаю парня по плечу.
— А знаешь, что оно означает? — спрашиваю его. Он замирает в ожидании ответа. — Победа!
Демьян, спрыгнув с козел, подходит ко мне, обнимает и, прижав к себе, шепчет на ушко:
— Не хочется тебя отпускать в лапы хищника, но ведь знаю, что не отступишь от своего. Пусть Боги будут к тебе благосклонны.
Отстранившись от меня, Демьян с нежностью касается своими твердыми губами моих и резко отступает. Запрыгнув на козлы, бьет плеткой по крупам коней и кричит: «А ну, гони, родимые!»
Проводив грустным взглядом его бричку, поворачиваюсь и иду навстречу последним минутам своей жизни. Прохожу через главные ворота королевского дворца. Стражники молчаливо провожают меня непроницаемыми взглядами. Мне плевать на их мысли; магия внутри меня беснуется в волнении.
«Потерпи еще немножко», — уговариваю ее, поднимаясь по парадным ступеням.
Переступив последний выступ, встречаюсь взглядом с главой тайной канцелярии Ир Саруном Гивским. У него удивительно красивый цвет глаз — темно-карий; чем-то он напоминает бурлящий в турке кофе. Темные изогнутые губы на первый взгляд добродушны, но, думаю, чаще всего они беспощадны, отражая внутреннюю суть их хозяина. Античный формы нос и безукоризненный овал лица. Мощные плечи, благородная, статная осанка. Черные, как смоль, волнистые волосы уложены аккуратно.
Понимаю, что впервые западаю на мужчину.
«Красив, зараза. Жалко, что женат».
— Графиня Виктавия Рамская, вы не представляете, как я рад вас видеть.
Уголки моих губ приподнимаются в улыбке; знаю, что в зелени глаз пляшут бесенята.
— Граф Сарун, вы очень красивый мужчина. Должность главы тайной канцелярии совершенно не соответствует вашей внешности. Мне всегда казалось, что такой пост занимают хмурые, невзрачные мужчины.
Ир Гивский какое-то время не может произнести ни слова. А я весело смеюсь от того, что выбила из колеи этого взрослого, самодостаточного человека.
«Ну игривое у меня настроение. Могу же себе позволить немного женских шалостей перед смертью?»
«Конечно, могу», — отвечаю сама себе в мысленном диалоге.
Канцлер прочищает горло, покашливая, оттягивает рукой тугой ворот рубашки, словно он мешает ему дышать. Черные дугообразные брови приподнимаются на лоб.
Поняв, что смутила своим поведением самого «страшного человека» в Финийском государстве, ласково беру его под локоток, заглядываю ему в глаза.
— Так что, граф? Кто еще хотел меня видеть? А хотя не говорите, и так знаю. Ведите уже к старому козлу.
Лакей открывает нам двери. Мы входим под руку и пересекаем огромный холл, идем по длинному коридору, ведущему в тронный зал. Музыка, веселье и смех доносятся из-за закрытой дубовой двери с позолоченной лепниной на ней. Сердце пропускает удар, когда открываются ее створки, и мы с главой тайной канцелярии входим в зал. Веселящиеся в танце пары отскакивают от нас, как от прокаженных.
Мне кажется, я никогда не держала спину так ровно. Уголки моих губ приподняты в презрительной улыбке. От моего надменного взгляда сиятельные лорды отводят глаза.
«Боятся суки! Не подозревают о том, что фавориткой его величества я не стала и становиться не собираюсь».
Зло внутри меня вспыхивает волной, вклинивается в огненную лаву феникса, и вместе они набирают первые витки вихревого движения, постепенно превращаясь в торнадо.
Музыканты, словно почувствовав мой внутренний гнев, прекращают играть на музыкальных инструментах. Сиятельные лорды освобождают нам проход, прижавшись к колоннам и стенам тронного зала.
Я с ухмылкой осматриваю их и встречаюсь со знакомым взглядом до боли любимых глаз. Внутренний ураган мгновенно успокаивается. Сердце обжигает жаром горечи, глаза заволакивает пелена слез. Ожидание… надежда… и глухие, обреченные, учащенные удары моего сердца.
«ОТРЕКСЯ!», — кричу я мирозданию.
Граф Сарун старается удержать мою руку, когда я пытаюсь освободиться из его крепкого захвата. Вскинув голову, смотрю на него, и он больше не сопротивляется — отпускает меня. Видно, видит, как в моих глазах кричит душа.
— Почему ты молчишь? — шепчу я Михлу.
Мне так хочется, чтобы смерть Виктавии была не напрасна. Хочется увидеть, как граф Тамирский плюет на всех и бросается ко мне. Но он в безмолвии смотрит на меня. Из памяти мгновенно всплывают слова песни Натальи Валевской. Как-то раз, придя чуть раньше из школы, я услышала эту мелодию. Она играла, пока папа с любовницей развлекался в комнате. Мешать им я не стала, а вот песню потом нашла и выучила.
И вот сейчас я, отдаваясь во власть этой песни, начинаю петь. Впервые слышу полнозвучный, призывный голос Виктавии.
Я не пришла в твою судьбу, я из нее не уходила.
И ты поймешь когда-нибудь, ведь ты поймешь когда-нибудь, как сильно я тебя любила.
Только ты молчишь и смотришь мне в глаза.
Вскинув голову, кружусь по залу, раскинув руки в стороны, и продолжаю с надрывом петь припев песни, вкладывая в него отчаянную горечь своей души.
Да, ты молчанием своим меня погубишь, да, я молчанием твоим души не исцелю.
Да, ты тихонечко скажи: «Кого ты любишь?» И я тихонько скажу: «Одного тебя люблю».
Продолжаю кружиться по залу, смотря сквозь стеклянный купол на голубое небо, пою срывающимся голосом: «А-а-а-а…»
Сердце обжигает горечь. Там, за этим
