Попаданка. Тайны модистки Екатерины. - Людмила Вовченко

всех грехах мира.

— Ефим, — сказала Лиза, пока ещё все сидели, — после еды идём смотреть бумаги. Мне нужно понять, что у нас по обязательствам. И… — она подняла взгляд на Прасковью, — мне нужно знать, кто именно у нас работает и на каких условиях. Я не хочу потом услышать, что «так принято» и «все так делают». Мне нужны факты.

Прасковья чуть прищурилась, а Ефим быстро кивнул.

— Как прикажете, барыня.

— Не «как прикажу», — Лиза автоматически поправила и тут же поняла: перегнула. В этом времени такие фразы звучат странно. Она смягчила: — Как договоримся.

Устинья фыркнула в миску, но Лиза поймала в этом не насмешку — скорее растерянность. Слишком много нового за слишком короткий срок.

После завтрака Лиза действительно пошла в кабинет — если эту комнату можно было так назвать. Там пахло пылью, старой бумагой и деревом, которое давно не натирали. Стол был крепкий, но исцарапанный. На полках стояли книги — немного, и в основном молитвенники, да какие-то скучные «домострои» и наставления.

Лиза тронула корешок одной книги и вздохнула.

«Ладно. Библиотека мечты будет позже. Если выживу».

Ефим принёс связку бумаг. Аккуратно, почти торжественно положил на стол, как будто это не счета и расписки, а Евангелие.

— Вот, барыня. Что осталось.

Лиза села, разложила бумаги и начала читать. Сначала медленно, потом быстрее. Рука сама потянулась за карандашом — привычка. Карандаша не было. Она чертыхнулась мысленно.

— У вас есть уголь? — спросила она.

Ефим заморгал.

— Уголь… из печи?

— Да. И кусок ткани. И… — она посмотрела на стол, — ножик.

Через пару минут у неё был «письменный набор» уровня «выживание в XVIII веке»: уголь вместо карандаша и обрывок ткани вместо блокнота.

Она делала отметки, схемы, рисовала стрелки. Ей нужно было держать всё в голове, но мозг всё равно требует опоры. А опора тут — чёрные линии на ткани.

— Так… — пробормотала она, перебирая бумаги. — Налоги… оброк… расходы на конюшню, которой нет… расходы на ремонт, которого не было… — она подняла глаза на Ефима. — Это что?

Ефим нервно сглотнул.

— Барыня… раньше… — он замялся. — Раньше записывали, а денег не давали.

Лиза медленно выдохнула.

— То есть у нас на бумаге «ремонт крыши» был, а крыша течёт?

Ефим кивнул, не поднимая глаз.

— А деньги куда?

Ефим молчал. И это молчание было таким говорящим, что Лиза поняла: сейчас давить нельзя. Иначе он закроется и начнёт врать.

Она отложила бумагу и спокойно сказала:

— Ефим. Я не собираюсь устраивать судилище. Но я должна знать, где мы стоим. Если вы мне скажете правду — я буду с вами работать дальше. Если вы будете юлить — я вас заменю. Я не угрожаю. Я просто… — она посмотрела на ткань с заметками, — я хочу выжить.

Эта фраза прозвучала неожиданно даже для неё самой. Как будто она случайно сказала правду вслух.

Ефим поднял на неё глаза. И в этих глазах мелькнуло что-то человеческое.

— Барыня… — тихо сказал он. — Часть… уходила… к тем, кто «помогал» прежней хозяйке ездить в город. И… — он глотнул. — И к тем, кто «решал» её письма.

Лиза замерла.

«Ага. Вот оно. “Решал”. “Помогал”. То есть воровали. Очень культурно».

Она кивнула, будто это подтверждало то, что она и так подозревала.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда первое: мы прекращаем все “помощи” и “решальщиков”. Второе: мы нанимаем работников на ремонт официально. С оплатой по факту. Третье: к аудиенции мне нужна не только внешность. Мне нужны бумаги. Я должна знать, что говорить, если меня спросят.

Ефим слушал, будто перед ним говорила не женщина, а новый порядок мира.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала Лиза.

Вошла монашенка — та самая, что приехала с ней. Лиза всё ещё ловила себя на том, что не знает, как обращаться к ней правильно. Она была одновременно и «церковь», и «помощь», и «наблюдатель», и… странным образом — единственным человеком, который с самого начала смотрел на Лизу без ненависти.

— Госпожа, — мягко сказала монашенка, — я принесла вам то, что нашла в вашей дорожной шкатулке. Там… записка. И небольшой мешочек.

Лиза взяла свёрток. Развернула. Там была короткая записка — почерк ровный, уверенный. От предшественницы? Или от кого-то, кто знал её?

Она читала и чувствовала, как под кожей поднимается холод. Не страх — злость.

Записка была о приглашениях. О том, что её ждут в городе. О том, что «барыне следует показаться, чтобы не забыли». И подпись — чужая.

Лиза подняла глаза на монашку.

— Это… кто? — спросила она тихо.

Монашенка вздохнула.

— Люди, что кормились возле вашей прежней жизни. Они писали ей… и она отвечала. Иногда.

Лиза почувствовала странное облегчение.

«Прекрасно. Значит, я могу не отвечать. И пусть хоть лопнут».

Она аккуратно сложила записку.

— Спасибо, — сказала она монашке. — И… простите. Я всё ещё… — она чуть поморщилась, — я всё ещё не знаю, как вас зовут.

Монашенка улыбнулась — очень тихо, почти незаметно.

— Меня зовут сестра Агафья.

— Агафья, — повторила Лиза и вдруг поймала себя на ощущении, что имя ложится в память, как якорь. — Хорошо. Сестра Агафья, вы… вы правда хотите остаться тут на эти дни?

— Я обещала настоятельнице, — спокойно ответила Агафья. — И… я вижу, что вам нужна опора.

Лиза впервые за всё время захотела сказать что-то не деловое.

«Опора. Да. Хоть одна».

Но она только кивнула.

— Тогда нам всем придётся работать, — сказала она и тут же добавила с самоиронией: