Печенье и когти - Флер ДеВилейни

безобидным у сарая, теперь гуще — крупные хлопья несутся боком на ветру, попадая в свет фар, пока не начинает казаться, будто я еду сквозь телевизионные помехи.

Пока дворники отчаянно пытаются успевать очищать лобовое, я сбавляю газ и щурюсь в темноту бури, благодарный острому зрению оборотня. Чего не скажешь о ведьме.

— С ней все в порядке, — шепчу я, хотя пульс выдает меня, громко стуча в ушах. — С ней все в порядке.

Нет.

Мышца на щеке дергается.

— Она чужая, — отрезаю я, слова резки в тесном пространстве. — Я не знаю ее. Ничем ей не обязан. Моя семья — на первом месте. Всегда.

И все же ты здесь.

В кабине теперь жарко — слишком жарко — обогреватель дует на мою влажную рубашку, пока пот не стекает по спине. Я опускаю окно на дюйм. Ледяной воздух врывается внутрь, кусая кожу, неся острый запах хвои и железную тяжесть надвигающейся бури.

Сжимаю руль крепче, глаза прикованы к заснеженной дороге. Мне стоит развернуться. Вернуться назад. Забыть, как вспыхнули ее глаза, когда она взглянула на меня, как что-то внутри перевернулось, будто я ждал ее, даже не зная об этом.

Сенсация: потому что она наша.

Чем глубже я заезжаю в лес, тем сильнее идет снег — и тем больше тяжесть в моей груди.

К тому времени, как я достигаю участка дороги, ведущего на трассу, тревожное чувство, скручивающее меня изнутри, притупляется до тихой ноющей боли. Перемена тревожит, и я сильнее жму на газ, чтобы быстрее преодолеть расстояние.

Мили пролетают в бесконечном потоке асфальта и снега, пока впереди не появляется крошечная желтая полоска. Я убираю ногу с педали акселератора. Это должна быть она.

Грузовик по инерции останавливается позади ее узнаваемой желтой машинки. Я выпрыгиваю, сапоги хрустят по снегу, пока я приближаюсь. Взгляд цепляется за маленькую кучку снежков рядом с машиной. Она что, пыталась выкарабкаться магией? Ее дрожащая фигурка видна внутри, свернувшаяся на переднем сиденье за заиндевевшими стеклами.

— Нужна помощь? — Хэйзел вздрагивает, когда я стучу по стеклу. Ее глаза широко раскрываются, облегчение в них сменяется на раздражение. Мышца на челюсти дергается, когда я стискиваю зубы. Вот он я, прилагаю усилия, чтобы спасти ее, а она не рада меня видеть.

Будь с ней нежнее.

— Что ты здесь делаешь? — стуча зубами, спрашивает она, открывая дверь и плотнее обхватывая себя руками. — Разве у тебя нет какого-то большого, важного дела лесоруба, которым нужно заняться?

— Вообще-то, есть, — я откидываюсь на пятки, скрещивая руки на груди. — Ты собираешься сидеть здесь и спорить со мной или возьмешь своего зверька и переберешься в кабину грузовика, чтобы я мог отвезти тебя домой?

— Отвезти меня домой? — ее лицо сморщивается в очаровательно-растерянном выражении.

— Да, если только ты не предпочитаешь ждать здесь на холоде и в темноте до утра? — холоде, который уже просачивается сквозь сапоги и толстые шерстяные носки. Я бы не прочь перекинуть ее через плечо, но пытаюсь сдержать свой нрав.

Я бы не возражал.

— Я… спасибо, — запинается она, вылезая из машины. — Но что насчет моей машины — и елки?

Эта чертова елка.

— У меня есть оборудование, чтобы отбуксировать твою машину. Просто забери все необходимое, пока я переставлю грузовик. — Я возвращаюсь и выравниваю бортовую платформу с ее бампером. К счастью, я оставил ее сцепленной с прошлой доставки, а ее машина достаточно мала, чтобы я смог закатить ее на рампу.

Хэйзел стоит и наблюдает за мной, несмотря на холод, просачивающийся сквозь одежду и сапоги, и ветер доносит до меня ее запах — сладкие духи, смешанные с резкой свежестью снега.

— Кабина открыта. Я всего на минуту, — говорю я, голос хриплый, пока наклоняюсь в ее машину и перевожу ее на нейтральную передачу, прежде чем подойти к капоту. Ставлю руки на холодный металл, уперевшись ногами, и высвобождаю шины из снега. Я отпускаю себя, позволяя медведю подняться ровно настолько, чтобы дать мне необходимую силу.

— Ой, я не спросила, как тебя… — голос Хэйзел обрывается вскриком, когда она поскальзывается на снегу. Я бросаюсь к ней, забыв про машину, пока она сворачивается калачиком, сжимая левую лодыжку.

Я оказываюсь рядом в мгновение ока. Она хнычет, когда я поднимаю ее на руки. Она кажется такой маленькой в моих объятиях.

— Что случилось? — мой взгляд переходит от слез, навернувшихся на ее ресницы, к сапогам, затем к крошечному ежику, высунувшему голову из ее кармана.

— Я просто повернулась, чтобы сесть в кабину, и мой ботинок, должно быть, зацепился за снег — или за корень, — ее глаза зажмуриваются, зубы стиснуты. — Больно.

— Тш-ш-ш, я знаю, — бормочу я, неся ее к пассажирской двери моего грузовика. Я аккуратно опускаю ее и начинаю разшнуровывать ботинок, но она отмахивается от моих рук.

— Пожалуйста, не надо, — хнычет она, и моя грудь сжимается от этого звука.

— Я знаю, что больно, сладкая булочка, но если я не сниму этот ботинок, я не узнаю степень повреждения. А если появится отек, позже будет сложнее его снять — и это может причинить больше вреда, — на этот раз я двигаюсь медленнее, мои пальцы настолько нежны, насколько могут быть, пока мой медведь исходит яростью внутри.

— Просто… делай, — сквозь стиснутые зубы говорит она, ее пальцы впиваются в кожаное сиденье.

Она резко вдыхает, когда я стаскиваю ботинок и осторожно освобождаю ее ногу от носка. Лодыжка слегка распухла, уже проступает легкий синяк. Я сооружаю импровизированную подушку из брезента с заднего сиденья — того, что использую для укрытия деревьев — и аккуратно укладываю на нее ее ногу.

— А теперь не двигайся и ничего больше не ломай, пока я закреплю твою машину.

Ветер стих, снег падает мягкими, задумчивыми хлопьями, но я чувствую, что это лишь начало бури.

— А елка? — спрашивает она, поворачиваясь на сиденье.

— Она надежно закреплена, так что поедет с нами, — отвечаю я, прежде чем захлопнуть дверь. Эта женщина и ее чертова елка.

Наша женщина и ее елка, ты хотел сказать.

Одним толчком ее машина выкатывается из снега на платформу. Я быстро продеваю стропы через колеса, благодарный, что оставил все оборудование загруженным. Это не идеальная установка, но она доставит ее машину домой в целости.

— Давай выбираться на дорогу.

Я взглядываю на грузовик и вижу, что ее глаза закрыты, лицо искажено болью. Не раздумывая, я снимаю свою фланелевую рубашку, наполняю ее мягким снегом и открываю пассажирскую дверь.

— Что ты… — начинает она, но я приподнимаю ее ногу и оборачиваю распухшую лодыжку фланелью, набитой снегом.

— Лед, компрессия и возвышенное