Лора Мэрфи - Найди свое счастье

— Это мое место, мое по праву. Это ты его отдала другому, не позволив занять мне.

— Прекрасно, возненавидь меня за это, но будь терпелив с дочерью. Она расстроена. Не знает, что и думать, чего ты ждешь от нее.

Вот так, но разве дело в ненависти? Прошлой ночью он не сомневался в том, что ненавидит Дорис не меньше, чем любит. Даже сейчас не остыл от гнева за то, что она сделала ему, Кэт, всем им. Но печальный факт заключается в том, что он еще и любит ее. Можно огорчаться, можно негодовать, но не любить не в силах. Он все еще хочет ее, не может без нее жить.

— А чего мне ожидать, моя милая? — с издевкой спросил он. — Тебе ведь нравится, что дочь называет меня по имени и считает твоим приятелем. Ты хочешь, чтобы она и дальше обращалась ко мне, как к знакомому дяде, соседу по улице? Но ведь она — моя дочь, черт побери!

Когда Дорис заговорила, ее голос дрожал, как и руки.

— Только дай ей время понять это. Не знаю, чего ты ожидаешь от меня. Не представляю, какого рода отношения установятся между вами, Тед. У меня нет готовых ответов. Просто… будь терпеливым. Не дави на кроху.

Тед смотрел по сторонам мимо желтой ленты на опущенной голове. В час ланча на автостоянке царило оживление, люди толпились у киоска с мороженым, спешили в гарнизонный магазин, в отделение банка, в офицерский ресторан напротив. Продолжая наблюдать за всей этой суматохой, он спросил:

— Как думаешь, она согласится пообедать сегодня со мной?

— Да, она готова на что угодно, лишь бы быть подальше от меня.

Что-то в незачерствевшей, отзывчивой душе верного служаки побуждало его спросить, трудно ли матери, на которой дочь вымещает свой гнев. Но суровому казарменному "я" было на это наплевать. Пусть получит то, что заслужила.

— Я заеду за Кэт около шести.

— Спасибо. — Поникшая женщина поднялась, но уходить медлила.

— Тед… знаю, это уже не имеет значения, но… я очень сожалею. Если бы можно было вернуться в прошлое и начать все сначала, я бы поступила иначе.

Наконец он посмотрел на ее лицо. Дымчатые стекла не позволяли всмотреться в глаза, но их и не нужно было видеть. Они лгали ему слишком легко и слишком долго.

— Ты права, Дорис. Теперь сожалеть поздно. Привет…

Печально кивнув, она повернулась и торопливо пошла к парковке. Наблюдая, как растворяется вдали облик не чародейки, а вполне земной, запутавшейся женщины, Тед вдруг почувствовал себя последним сукиным сыном за холодные прощальные слова, за то, что сам…

Проклятье, но обманщица заслуживает своего. Ведь это она все натворила — лгала, поставила с ног на голову их жизнь, причинила всем такую боль.

Ну и что, что теперь больно ей, что пролила уйму слез и будет плакать еще и еще? Она сама накликала беду на себя, сама и несет за нее кару.

Тогда почему же он чувствует себя чертовски виноватым?

Да потому, что сам — первоисточник зла!

— Мне, правда, нравится ваша машина.

— Спасибо, — Тед подождал, пока Кэт пристегнет ремень безопасности, и завел двигатель. — Где ты предпочитаешь пообедать?

Она покрутила настройку радиоприемника, потом убрала прядь волос с лица.

— Мне все равно.

— Перекусим в каком-нибудь кафе или пойдем в настоящий ресторан?

— Все равно, — прозвучал монотонный ответ.

— Но есть-то ты хочешь?

Девочка опустила стекло, нажала кнопку и проследила, как оно снова поднялось.

— Да не очень.

Он отъехал от тротуара, сам еще не зная, куда направиться.

— Ты поехала со мной, потому что я попросил, или тебя заставила мама?

— Она меня обманывала, — надув губы, проговорила Кэт. — Все время учит меня говорить правду. Что бы я ни натворила, она уверяет, если я скажу правду, все будет в порядке. И все это время обманывала меня. Ненавижу ее за это. — Прямодушной девчонке явно хотелось видеть во взрослом сообщника. — Могу спорить, вы тоже ненавидите ее.

Тед с трудом проглотил ком в горле, чувствуя, как краснеет лицо.

— Я… я немного сержусь на нее, — осторожно проронил он.

— Вы ненавидите ее. Я вас не виню. — Она вдруг спросила: — Можно остановиться здесь?

Это был тот самый парк, по которому он бежал ночью, то самое место, где сидел, размышляя о дочери. Заехав на автостоянку, они вылезли из машины и прошагали мимо играющих детей и приглядывающих за ними мам. Кэт подошла к качелям, уселась и стала раскачиваться.

— В ту ночь, когда я сломала руку, вы говорили, что хотите иметь детей. Так что… — Она кисло посмотрела на Теда, усевшегося на другие качели. — Теперь вы отец. Как вам это нравится?

— Не совсем то, что я себе представлял.

— Вы были влюблены в мою маму, когда она… забе-ре-ме-нела мной? Поэтому вы не женились на другой женщине?

Чувствуя, как снова горит лицо, отец с трудом нашелся:

— Ты жутко любопытный ребенок.

Перестав качаться, она недовольно взглянула на него и, копируя назидательный тон матери, проговорила:

— Вы мой отец, и я вправе задавать вопросы.

— А я вправе не отвечать на них.

— Вы должны были быть влюблены. — Кэт поднялась с качелей, легла на них животом и стала раскачиваться, уставившись в землю. — Вы были так глупы, что вам пришлось проделывать это дважды, правда?

Тед пропустил мимо ушей неприятное словечко и переспросил:

— Что проделывать дважды?

— Влюбляться в нее. Тогда и сейчас. Спорю, вы даже хотели жениться на ней, нет?

Сжав зубы, он отвернулся.

Девочка оставила качели, подошла к непонятному ей мужчине и притронулась к его колену.

— Мне еще можно называть вас Тедом?

— Если хочешь.

— Я должна теперь иметь вашу фамилию?

Под угрозу попали две надежды. Не будет сладкого, нежного голоска, называющего его "папочка", не будет и Кэтрин Хэмфри, которая официально считалась его дочерью.

— Только, если сама захочешь.

— Я буду жить теперь с вами или останусь с мамой, или жить и там, и там, или как?

— Это мы решим позже. Сейчас мы все немного удивлены и расстроены. Не будем пока принимать никаких серьезных решений.

— И мама так говорит. Я сказала ей, что было бы неплохо, если бы я жила с вами, потому что тогда мне не пришлось бы жить с ней.

Он взял ее руку в свои и ласково сжал в ладонях.

— Тебе хочется сделать ей больно?

Она вырвала руку.

— Я ненавижу ее. Понимаете? Я всегда буду ненавидеть ее за то, что она сделала. Всегда!

Растерянно, с чувством бессилия, с невыносимой болью в груди отец смотрел, как дочь убегает. Господи, о чем думала Дорис, когда ухватилась за удобную ложь? Неужели считала, что сможет заниматься обманом всегда? Или надеялась, что никто никогда ничего не узнает? Вот мать… — выругался он по-казарменному. Хоть раз пришло ей в голову, какую боль она причинит всем?